…Серьезный разговор по существу продолжался около получаса. В течение этих тридцати минут отец Велимир то одобрительно, то неодобрительно хмыкал, хмурился и пощипывал себя за щеку. Время от времени он посматривал то на бледную Сашу, которой такой цвет лица особенно шел, то на серо-зеленого Берга, физиономия которого напоминала Фокину его собственную в те дни, когда пресвятой отец захворал дизентерией и круглосуточно отдавал дань природе, сидя верхом на унитазе.
Когда Свиридов закончил, Афанасий Сергеевич, тяжело вздохнув, сказал:
— Эх, Володька, бесшабашная твоя головушка! Это сколько же ты за вечер и за ночь ухлопал-то? Ладно, сами виноваты, иуды. В общем, так: в "Скарабее" у меня есть небольшой прихват… Это гарантирует безболезненное проникновение. Надо поступить так…
И отец Велимир, со скорбным видом подперев щеку широкой ладонью, изложил кое-какие свои соображения касательно выхода из создавшегося положения.
— А вообще встречу и последующее удачное продолжение знакомства стоит вспрыснуть, — заключил он в финале своей весьма толковой речи, — а то посуху никакие дела не делаются.
— Точно так, отче, — сказал Владимир. — Наливай. Только не переусердствуй.
Через час Берг, сваленный фантастическими порциями Фокина, уже мирно дрых в той самой кровати, на которой отец Велимир столько раз отечески исповедовал проживающую в этой квартире прихожанку. Фокин нарочно напоил Ивана Германовича, чтобы тот не нервировал себя и других и спокойно проспал бы до завтрашнего утра, к которому, как надеялся Владимир, все проблемы будут решены.
Сам же Свиридов находился в соседней комнате с Сашей.
— Папаша так и не решился сказать все, — проговорила она, не глядя на Владимира. — Поэтому это придется сделать мне.
— А что он не осмелился сказать?
— Он не посмел сделать тебе прямой заказ.
Наверно, он боится… боится, что ты в самом деле окажешься тем самым знаменитым киллером…
Робином… Стрелком… как там его еще называют. Боится, что окажется связан с тобой кровавыми узами., - Быть может, он просто не уверен в виновности тех людей, которых следовало бы отработать, — холодно произнес Свиридов.
— Вчера он так не думал. Впрочем, это неважно, Если этого не делает он, тогда дело за мной. Я готова заплатить за ликвидацию Карапетяна восемнадцать тысяч долларов.
— Почему именно восемнадцать?
— Потому что именно столько стоит колье, которое он мне в свое время подарил.
— У тебя должны быть веские причины, чтобы говорить так решительно.
— И они у меня есть. Дело в том… помнишь, совсем недавно взорвали папин лимузин?
— Да, конечно.
— Я знаю, кто был исполнителем. Мика и пара его людей.
— В принципе, я так и полагал. Хотя, как и следовало ожидать, он все упорно отрицал. Но почему ты так уверена?
— Потому что он был только исполнителем.
Заказчиком была я.
Владимир медленно поднял на нее взгляд и по выражению ее бледного, застывшего лица и больших темных, с болезненными тенями, глаз мгновенно и беспощадно осознал, что она говорит совершенную правду. Да и незачем ей на себя наговаривать.
— Это правда, — сказала Саша. — Это было около месяца назад, когда я еще общалась с этим ублюдком и сидела на коксе. С отцом у меня тогда отношения были хуже некуда, денег он мне не давал, а расходы были большие, и хоть Мика и спонсировал, все равно… в общем, однажды я поругалась с папашей особенно крупно, и он в сердцах сказал, что я тварь и что он предпочел бы, чтобы я поскорее исчезла… ушла из его жизни или из жизни вообще. Вот. И тогда я… в этом самом "Скарабее"… под коксом… сказала Мике, что я ненавижу своего отца и хочу, чтобы он умер. Тогда у меня будет много денег и много свободы.
Владимир подумал, что Берг и так не особо стеснял свою дочь вмешательством в ее жизнь или обременял излишком показной отеческой любви.
— Я сказала, что была бы очень благодарна, если бы он с ним разобрался. Вот так. Я говорила еще что-то там, и он обещал сделать. Вот так… вот так я заказала собственного отца.
Саша обхватила голову и тупо качнулась вперед, словно ее кто-то легонько подтолкнул в спину. Потом заговорила снова:
— Прошло три недели, и вот… этот взрыв.
Я тогда совсем забыла про тот разговор, да и была я тогда, как это модно говорить, в состоянии аффекта, да еще приплющенная коксом. Я как узнала, так меня как током ударило: вспомнила.
Я поехала к Мике, он сидел тогда в "Лире", и сказала, что он ублюдок и что как он посмел. А он вынул из кармана диктофон и сказал, что он ждал меня и приготовил сюрприз. Маленькую пленочку с записью моего голоса… тот разговор, когда я говорила о том, что хочу убить папу. Вот так.