Её достать проще, она у самого края, лишь пальцем поддень и лови. Он снова тянет руку и тут же с шипением её одёргивает, чувствуя, как мгновенно немеет ладонь, а потом по ней расходится жгучий холод, жидким азотом распространяясь по венам. Макс тупо смотрит на окровавленную руку – между указательным и большим пальцами рваная обильно кровоточащая ранка со следами мелких зубов. От неё медленно, словно нехотя, расползаются чёрные жилки.
– Чёрт.
Сколько у него теперь осталось? День? Два? А может, протянет лишь несколько часов. Макс сразу чувствует тяжесть в груди, сердце, едва справляющееся со своей работой, получает двойную нагрузку, отравляясь смертельным ядом…
Меж полок, за бутылками, слышится гаденькое хихиканье, да мелькают серые крыльца. Фейри даже взлететь не может, налакавшись алкоголя, передвигается рывками, и кажется, поймать её – ничего стоит. Поймать и прихлопнуть, оторвав крылышки и голову, как в детстве делали с бабочками знакомые мальчишки, но накатывает такая апатия, что лень даже пальцем пошевелить.
Он облажался. Всё кончено. Макс просто тупо смотрит, как тварь скрывается за коробками с хлопьями и страдальчески морщится, когда за спиной тихо звучит знакомый голос.
– Макс?
Оливия снова всё понимает без слов. Подходит сзади и плевать уже на все невысказанные объяснения, страх быть непонятой, отвергнутой и прочие предрассудки. Просто обнимает, утыкается лбом в его затылок, за шиворот проникает дыхание, а за ним – горячие капли.
***
Назло всем принципам и любви к простоте и минимализму Оливия выбирает самый пафосный коттедж с кричащими красными шторами на окнах и маленьким бассейном во дворе. Замок на двери уже выломан, а сама дверь гостеприимно распахнута – заходи и хозяйничай.
«Скоро всё это закончится. Это последняя ночь», – думает Макс, вспоминая, как сложно просыпаться каждое утро и заставлять биться предавшее его сердце. Он чувствует себя эгоистом, глядя на Оливию, ведь та останется совсем одна. Сегодня последний шанс сказать ей правду…
На втором этаже дома всё дорого и вульгарно-безвкусно. Мебель из кожи и хрома, в спальнях красное шёлковое бельё и огромные зеркала. Везде пыль и следы крохотных лапок. Зато нет тел, нет постоянно мозолящего глаза напоминания неизбежного будущего.
Оливия нервничает и пытается открыть бутылку виски дрожащими руками, наливает спиртное в найденные бокалы. Краем глаза наблюдает, как Макс заваливается в кроссовках на кровать, сминая дорогие простыни, закидывает руки за голову вроде как засыпает. Он выглядит совсем спокойно, словно его не волнуют последние минуты жизни.
– Неплохо. Удобно, – оценивает Макс.
– И не скрипит, – провоцируя, отвечает Оливия, всё равно терять уже нечего. Делает глоточек, кривится от непривычного привкуса, осторожно присаживается на кровати рядом и протягивает бокал. Макс привстаёт, одним махом выпивает всё и, пока ещё спиртное обжигает язык, неожиданно впивается поцелуем в губы подруги.
Поцелуй на вкус как виски вперемешку с отчаяньем. Он такой горький и сладкий одновременно, как жжёный сахар. Макс и сам как жжёный сахар… Бокалы выпадают из рук, бесшумно утопают в мягком ворсе ковра. Рядом падают куртка и рубашки, слышится звон пряжки ремня и тяжелеющее с каждой минутой дыхание.
Обоим уже плевать на неловкость, отсутствие опыта, и на апокалипсис. Они не сдерживаются, кусают до боли губы и оставляют на коже болезненные метки. Только так они ещё чувствуют себя живыми. Времени для церемоний не осталось…
Макс шевелит рукой, ему досадно, что пальцы уже почти не работают. Обидно, что, касаясь кожи, он не может прочувствовать Оливию так, как мечтал всё это время. Он компенсирует недостаток ласки губами. Пытается прикоснуться везде, почувствовать её запах, вкус, запомнить такой открытой, отзывчивой, с горящими глазами и алыми от поцелуев губами. Никто и ничто не заставит его забыть этот момент, и ради сладких стонов подруги Макс готов умереть прямо сейчас. Сердце качает кровь на пределе сил, пропускает удары. В глазах темнеет, сознание ускользает.
Что-то упуская, Макс никак не может сосредоточиться. По венам словно раскалённое железо пустили, ему больно и хорошо одновременно, потому что Оливия отчаянно его целует, он хочет сказать невысказанное, но лишь шевелит губами, чувствует, как тело захватывают обсидиановое оцепенение и как умирают, стекленея, клетки.
– Ливи… – шепчет он. – Ли…
Оливия лежит рядом, уткнувшись лицом в его шею, щекочет горячим дыханием. Рука, лежащая на груди, дрожит и холодна, как лёд.