— Как я его понимаю, — утерев слезы, проговорила Пульхерия Васильевна. — Как понимаю! — Голос ее задрожал — она опять заплакала, и Порфирию Петровичу показалось, что плачет она не только о несчастном драгуне, но и о чем-то своем. — Что это я так раскиселилась? — как всегда, внезапно, переменила она свое настроение и заговорила беспечно и весело: — Вам бы с дороги, Порфирий Петрович, в баньке не мешало бы попариться!
— В баньке? — покраснел как вареный рак капитан в отставке.
— Да нет, не в той баньке у дороги, а в моей собственной баньке! — засмеялась она, пристально посмотрела ему в глаза — и долгим страстным поцелуем перехватила его ответ.
В нестерпимый жар бросило Порфирия Петровича, и убоялся артиллерийский капитан в отставке… как бы ему не впасть в свое немое оцепенение!
Не впал.
— Психея! — прошептал он (назвать ее Пульхерией ему показалось несообразно диким, когда она вошла к нему в баню, ничуть не смущаясь своей наготы, а даже наоборот давая ему рассмотреть во всех прелестных подробностях свое античное тело: выпуклый, подобно небесному куполу, живот с обворожительной родинкой пониже кратера пупка; полновесные, словно виноградные гроздья, груди, налитые виноградным вином любви, которое он сейчас будет пить, прильнув губами в поцелуе к ее розовому соску, набухшему от нестерпимого ожидания этого поцелуя…). — Психея! — повторил он уже громко и опустился перед ней на колени.
Его глаза оказались напротив тех, опушенных солнечным золотом, губ, ради которых, в сущности, он и встал на колени. Они были сочные и яркие, — и налитые, нет, не вином, а кровью, тоже вожделенно ждали его поцелуя.
— Психея! — опалил он их своим дыханием.
— Потом. Не сейчас, — наклонилась она над ним, и ее грудь коснулись его щеки. — Ведь мы сюда не только за этим пришли, — сказала насмешливо и добавила буднично: — А чтобы и помыться.
— Ты сведешь меня с ума, Пульхерия! — поднялся Порфирий Петрович с колен.
Язык его не повернулся назвать ее теперь Психеей. Она была уже другая. Лучше или хуже, он не знал.
Пожалуй, лучше.
Они стояли, как говорится, глаза в глаза — и он бесцеремонно положил свою правую руку ей на грудь и сгреб лебяжий пух груди в кулак, а левую руку запустил под ее дивный, упругий живот!
Золотые волосы оказались неожиданно колючими, а то самое пульсировало — невыносимо нежно и издевательски ровно и спокойно — как ее сердце.
Порфирия Петровича бросило в холодный пот — и он отнял руки, а Пульхерия Васильевна засмеялась серебряным своим смехом:
— Непременно сведу, но сперва мыться! — и, обвив его шею, крепко поцеловала в губы. — Не бойся, — засмеялась она опять, — я и этим доставлю тебе удовольствие. — И доставила.
Как опытный чичероне, провела она артиллерийского капитана в отставке от подножия своего роскошного тела до вершины.
Сперва он тер мочалкой ее царственную спину и шею, потом нежно обволакивал воздушной пеной груди, скользил рукой по животу и по стройным, с хищным изгибом татарского лука, бедрам — и ниже — до ступней.
Розовые пятки и тонкие, как у арабских скакунов, щиколотки сводили его с ума не меньше, чем ядра ее ягодиц, выточенные будто алмазным резцом из неведомого на земле материала — воздушного и твердого одновременно! А ее прелестные руки от перламутровых длинных изящных пальчиков до темных волос подмышек — бездна, смерть, погибель человеческая, но радостная и вечная!
Свое сокровенное она ему мыть не дала. И даже попросила его выйти; при этом пришла в невообразимое смущение. Он вышел.
Когда она его позвала — и он вернулся, приказала встать перед ней на колени. Он встал.
— Теперь можно все, — сказала она тихо и улыбнулась блаженно.
— Афродита! — вымолвил Порфирий Петрович. Очередная метаморфоза произошла с ее телом. — Афродита, — нежно коснулся он губами лепестков ее половых губ.
Да простит меня читатель за столь грубый медицинский термин, коим я обозвал тот прелестный цветок Афродиты, которым щедро одарила природа Пульхерию Васильевну.
Потом он осторожно раскрыл руками сей прелестный бутон любви и запустил внутрь него свой язык, будто пчелиное жало, чтобы собрать там нектар наслаждений.
Афродита затрепетала.
Затрепетал и Порфирий Петрович.