— Не сыном ли подполковника Бутурлина Василия Ивановича будешь? — спросил старый князь. — Тоже шалопай был порядочный.
— Внук, — ответил Бутурлин и позволил себе улыбнуться.
— Жив? — отрывисто, как отдают команды, спросил старый князь.
— Никак нет, — в тон ему ответил Бутурлин, — умер!
— Жаль, отличный был офицер. До полковника мог бы дослужиться! — добавил сокрушенно, хотя отлично знал, что Василий Иванович Бутурлин умер в фельдмаршальских чинах. — А это кто такая будет? — указал глазами на Жаннет. Тростью указать на даму, у него, как у галантного кавалера, и в мыслях не было.
— Француженка, ваша светлость, — ответил небрежно Бутурлин и учтиво представил ее старому князю: — Жаннет Моне. — И Жаннет скромно поклонилась старому князю, а сердце у юного князя Андрея в этот миг остановилось; потом вдруг пошло — и забилось часто-часто. «Ну, ты погоди у меня, — бешено и гневно подумал он о конногвардейце. — Шутник!..» А Бутурлин скосил на него свой красивый лошадиный глаз и продолжил:
— От разбойников отбили ее вместе с вашим сыном, ваша светлость. — И как бы за подтверждением своих слов посмотрел опять на князя Андрея. И тут же подмигнул ему: мол, не трусь, не выдам, — а сам такое стал говорить, что сердце у князя Андрея, нет, не остановилось, а раздвоилось переместясь в кулаки, а кулаки у него, несмотря на его юный возраст, были преогромнейшие. И вот эти кулаки, отнюдь не нежно, готовы были обрушиться на спину Бутурлина! Запахло, в общем-то, сатисфакцией.
— Мадмуазель Жаннет, — начал Бутурлин свой рассказ о дорожных злоключениях бедной французской девушки, — была выписана вашей здешней помещицей Коробочкой…
— Коропкофой! — тут же, по-русски, поправила его Жаннет.
— Пардон, мадмуазель, у наших помещиц такие несносные фамилии, впрочем имена еще несносней. Не выговоришь!.. Так вот… эта помещица Коробкова Пульхерия (Бутурлин не отказал себе в удовольствии рассмеяться) Васильевна выписала из Москвы для своей дочери Параши (смехом и это имя он отметил) нашу милую Жаннет, чтобы она обучила ее в совершенстве французскому языку и прочим светским премудростям, так как следующей зимой намеревалася выдать дочь свою Парашу замуж!
«Ну, тут ты совсем заврался, Бутурлин!» — хотел уже выкрикнуть князь Андрей, но получил удар острым локотком под самые ребра. И так Жаннет это ловко и молниеносно проделала, что ни старый князь не заметил, ни князь Андрей не понял, отчего ему вдруг стало трудно дышать. Когда же дышать ему стало полегче, дышать ему вовсе расхотелось — да и жить тоже!
— Увы, — сказал Бутурлин — и, как опытный рассказчик, с бесстрастным лицом, но давая понять, что рассказ его близится к развязке, и к развязке весьма печальной, тяжело вздохнул: — Бог рассудил иначе!
— Все мы под Богом ходим, — насупился старый князь. До этого момента он равнодушно слушал рассказ Бутурлина.
— Так ваша светлость уже догадалась, чем все кончилось для бедной французской девушки Жаннет, для помещицы Коробковой и для ее дочери Параши? — Старый князь ничего не ответил. — Сгорели заживо! — воздел руки к небу Бутурлин. — И Пульхерия Васильевна — и Параша! Одна Жаннет только и спаслась. Той ночью она роман французский читала.
— Хоть такая польза от этих французских романов, — недовольно проворчал старый князь. — Пойдемте в дом. Холодно. — Он как-то внезапно сник. Взгляд его синих византийских глаз померк. И рота его куда-то без него маршировать ушла, а он даже не заметил этого. Один, снигириного цвета, кафтан его и остался гореть на плацу.
Глава четырнадцатая
Жаннет и Бутурлина старый князь определил в правую половину своего дворца.
— Отведи их… в комнаты императрицы и генералиссимуса! — приказал он дежурному по караулу офицеру. — А ты за мной ступай, — выкрикнул князю Андрею — и пошел, не оборачиваясь, через всю залу к закрытой двери, возле которой стояли на часах два гренадера с ружьями, торжественно грозные в своей истуканской неподвижности.
Часовых к дверям старый князь выставлял только в особых случаях: в день рождения императрицы Елизаветы Петровны, в свои именины и в дни, когда у него гостил не какой-нибудь, а любезный его сердцу гость, — т. е. выставлял всегда, когда у него гостил гость, так как не любезных сердцу гостей он гнал взашей!
Они у него до первого его шлагбаума не доезжали: праздное их любопытство узреть воочию чертоги княжеские, царские, черкесы нагайками удовлетворяли.