– Ваше превосходительство, — обратился он к графу, — Вам Указ от государя императора. — И торжественно вручил пакет Федору Васильевичу.
Указ государя императора был лаконичен, как реплика в анекдоте.
В московские генерал-губернаторы. Немедля!
Павел.
Свои белые кулачки сжал до хруста Федор Васильевич Ростопчин, когда прочитал сей Указ, и тотчас преобразился.
— Все свободны, — сухо сказал он, и всем вдруг почудилось, что на нем не турецкий халат, а генеральский мундир. — А вы, Порфирий Петрович, останьтесь, — добавил он не так строго.
— Как? Откуда вы узнали? Непостижимо! — с жаром заговорил граф, когда слуга и фельдъегерь вышли из кабинета. — Расскажите. Мистика!
— Никакой мистики, — спокойно ответил Порфирий Петрович.
— Никакой? Не поверю!
— Разумеется, никакой мистики. Мы, артиллеристы, как вам известно, народ ученый. Вычислить, куда ядро полетит, нам ничего не стоит. Артиллерийская математика помогает.
— При чем здесь ядро и ваша артиллерийская математика?
— А при том, ваше превосходительство, что когда я фельдъегерскую тройку в окне увидел, то и рассчитал ядро вашей судьбы. Фельдъегерь… значит… от государя императора… и непременно… с Указом. С каким? Тут я рискнул предположить, что с назначением Вас на пост московского генерал-губернатора. Нынешний уж больно стар, и поговаривают, что в мартовский заговор был замешан. И, как видите, не ошибся! Артиллерия редко ошибается.
— Путаешь ты меня, Порфирий Петрович, — недовольно проговорил Ростопчин. — Ну да ладно! Не хочешь говорить правду… Бог тебе судья. — И Федор Васильевич пристально посмотрел в глаза отставного артиллериста. — А не пойдешь ли ты ко мне служить, Порфирий Петрович? — вдруг спросил его ласково.
— Увольте, граф. Какой из меня чиновник?
— Обыкновенный, правда ядра судьбы артиллерийской математикой рассчитываешь! Такие мне и нужны.
— Осени надо дождаться, — заколебался Порфирий Петрович, — урожай собрать, а там…подумать.
— Что ж… думай! Я не тороплю.
На этом они и расстались.
В конце октября Порфирий Петрович получил письмо от графа Ростопчина. Граф не забыл их летний разговор. Не забыл и Порфирий Петрович. Он решительно отказал московскому генерал-губернатору. О чем и написал в ответном письме.
Больше писем от графа не было, но через три года, в декабре 1804 года, к Порфирию Петровичу прибыл от Ростопчина драгунский ротмистр Марков.
Ротмистр был пьян и чем-то напуган. С двумя заряженными пистолетами в руках и двумя за поясом он вывалился из саней — и давай палить во все стороны. Пришлось пьяного драгуна связать.
На следующий день, отпоив ротмистра огуречным рассолом, Порфирий Петрович стал его расспрашивать. Но ничего вразумительного драгун ответить не мог и только твердил: «Двадцать пять фельдъегерей коту под хвост, а со мной, врешь, так не подшутишь!»
Порфирий Петрович налил тогда ему водки. Но и водка не помогла.
«Белая горячка, не иначе», — подумал Порфирий Петрович.
Драгун действительно тронулся, но причина его помешательства была не в беспробудном пьянстве. Если бы он не пил, то непременно бы сошел с ума окончательно, а так он что-то еще соображал и даже отдал пакет, который он привез Порфирию Петровичу от генерал-губернатора графа Ростопчина Федора Васильевича.
Губернатор писал:
«Обстоятельства чрезвычайные вынуждают меня, любезный Порфирий Петрович, обратиться к Вам за помощью. Жду Вас как можно скорей у себя в Москве…»
Прочитав это, Порфирий Петрович велел немедленно закладывать тройку.
Глава вторая
Губернаторская власть сродни императорской, считал Федор Васильевич Ростопчин.
Разумеется, близость Петербурга имела свои неудобства, поэтому граф управлял Московской губернией с некоторой оглядкой на сей столичный населенный пункт. И все же император Павел Ι находился почти за тысячу верст и хотя докучал своими циркулярами и Указами, но и только.
Указы и циркуляры граф читал и исполнял сообразно своему пониманию. Что ж, если его понимание никогда не совпадало с пониманием государя императора. Это сходило ему с рук. К тому же Москва и губерния при нем благоденствовали, да и отставки граф не боялся.
Но всему — и хорошему, и плохому — приходит свой срок.
В конце 1804 года срок этот, видимо, пришел, точнее — грянул внезапно и оглушительно, как дробь полковых барабанов в рассветной тишине перед экзекуцией.