— Исполню, князь. Проси.
— Прости Репнина.
Петр с некоторым удивлением смотрел на Голицына. Он знал, что князь Михаил недружен был с Репниным, и вдруг попросил за него.
— Ну, брат ты мой, Михаил Михайлович, с такими, как ты, я любую баталию выиграю, — наконец сказал он проникновенно.
— Так простил, государь?
— Уже простил. Можешь поздравить Аникиту.
— Поздравляй сам, государь, ты прощаешь, не я, — отвечал Голицын. — Позволь отбыть? — И, не дожидаясь разрешения, щелкнул каблуками, повернулся кругом и удалился.
Ликующий Петр забыл и о сне, и о еде. Он тут же на поле боя сел за письма в Петербург Апраксину и в Москву:
«Объявляю вам, государь, что мы вчерашнего дня неприятеля добили, хотя он и стоял крепко и атаковал нас зело жестоко. Как я сам видел, бой на сей баталии, ежели б не леса, могли бы шведы выиграть, понеже их больше нас на шесть тысяч было. И во весь день невозможно определить было, чья виктория будет. Но все же с Божьей помощью мы неприятеля, сломив, побили наголову, так шведов с восемь тысяч на месте осталось. Обоз весь, шестнадцать пушек, сорок два знамени и поле нам досталось. Извольте потрудиться, государь, в ведомостях и всяких письмах объявить всем о нашей славной виктории».
Генерал Пфлуг повел на рысях вдогонку конных гренадер и драгун. Выпавший ночью снег начал таять, увеличивая на дороге грязь и лужи. Вслед за драгунами двинулась артиллерия. Фастман, пользуясь приказом царя, впряг в каждую пушку по десять и более лошадей, посадил в седла всю прислугу и ускоренным маршем направился к Пропойску.
Вскоре Пфлуг догнал арьергард. Со стороны шведов хлопнуло несколько выстрелов, не причинив вреда драгунам.
— Бросай оружие! — раздалась зычная команда.
Шведы стали бросать ружья, поднимать руки. Драгуны начали окружать арьергард, который по количеству людей оказался едва ли не больше русского отряда.
Кто-то из шведских офицеров понял это и приказал стрелять по русским. Из самого центра ударил залп по гренадерам, несколько человек свалились с седел, рухнули три лошади с пробитыми головами.
— Р-руби их, братцы-ы! — пронеслось эхом среди драгун, и зазвенели, засверкали палаши и сабли.
Шведы бросились врассыпную, уже никто не стрелял. Драгуны, озверевшие от столь коварного поведения шведов, рубили без всякой пощады.
— Остановитесь! Остановитесь! — кричал охрипший генерал Пфлуг. — Пленных берите. Берите пленных!
Но никто его не слышал, а и слышал, так не хотел исполнять это приказание. Зато шведы услышали и даже поняли, чего требует, пытается требовать от своих подчиненных этот русский генерал с охрипшим голосом:
— В плен берите! Берите в плен!
И уцелели именно те, кто бросился не прочь в лес, а под спасительную власть генерала.
Когда драгуны группами стали возвращаться из леса на зов трубы, то обнаружили вокруг своего командира толпу сдавшихся шведов. Сдавшихся самому генералу и его адъютанту.
Пфлуг, отрядив группу сопровождающих, отправил пленных назад к Лесной, чтобы сдать их царю, а сам двинулся к Пропойску догонять Левенгаупта.
Фастман явился к реке Сож 30 сентября, когда шведы уже заканчивали переправу. Тут же, развернув пушки, он с берега ударил картечью по лодкам и по скоплению шведов на другой стороне реки. В шведском лагере поднялась паника, лодки, бывшие на воде, переворачивались самими же плывшими в них. А пушки бухали и бухали, градом сея картечь по воде.
Еще стреляли пушки, а Фастман, пристроившись на пороховой бочке, уже строчил донесение царю: «Государь, мы настигли шведа, и стреляли по ним столь славно, что Левенгаупт с людьми своими побежал великим скоком от стрельбы нашей. Не знаю, смогут ли после этого догнать их драгуны вашего величества».
Петр улыбнулся, прочитав последнюю строчку донесения, щелкнул по бумаге пальцем:
— А Фастман изволит шутить над ними. Ну что ж, дай Бог и далее весело воевать.
Вечером к царю привели перехваченного за Пропойском посыльного от Левенгаупта к королю — майора Левена с двумя спутниками.
— Пакет, — сказал требовательно царь.
— Какой пакет? — не понял майор.
— Который писан королю Левенгауптом.
— Но его не было. Велено было передать на словах.
— Что было велено?
— Что мы разгромлены, обоз брошен и что ныне мы в отчаянном положении.
— Как Левенгаупт сам? Здоров?
— Левенгаупт здоров, но генерал Штакельберх ранен в голову.
— Сколько имел пушек Левенгаупт?
— Семнадцать.
— Гм… для такого обоза маловато. Что у вас творилось после первого дня сражения? Отчего не решились продолжать баталию?