— Но я ж воротил ему все, — сказал Боур.
— Воротил, но лишь с моего указу. А это не дело — по всякому пустяку царского указу ждать. Нам шведам уподобляться не пристало. Я десять твоих офицеров, Борис Петрович, отдал под суд за обиды населению малороссийскому. И впредь, кого замечу в грабеже, строго карать буду — вплоть до отнятия живота.
— За каждым же не уследишь, государь, — сказал Шереметев.
— Следить не надо. А вот к слезницам и жалобам местного населения слух иметь обязан, дабы встречали нас не с опаской, но с радостью.
Указав едва ли не каждому полку его место в зимней кампании и определив всем задачи, царь наконец распустил военный совет.
— Ты останься, Данилыч, — сказал он Меншикову, хотя тот, кажется, и не собирался уходить. — И ты, Гаврила Иванович. Сейчас полковника Апостола послушаем. Зови его, гетман.
Данила Апостол был высок, широкоплеч, в казацком жупане, но без сабли.
— Садись, полковник, — кивнул ему Петр на лавку и, дождавшись, когда тот уселся, спросил: — Ну так как там дела, расскажи?
— Худые там дела, государь.
— Знаю. О том денно и нощно сам пекусь. Что Мазепа?
— Мазепа в отчаянье, ваше величество. Он мне вам велел передать.
— Он? Мне? — удивился Петр.
— Да, вам. Но одному чтоб, с глазу на глаз. — Апостол покосился на Головкина.
— Говори при них, они — это я. А граф с Мазепой давно возится. Верно, Гаврила Иванович?
В вопросе царя, в его интонации Головкину слышался упрек: мол, ты вел следствие, ты судил доносителей на Мазепу.
— Верно, Петр Алексеевич, я уж хотел забыть про него. А оно, вишь, опять себя выказывает. Говори, полковник, что там иуда велел нам передать.
— Он хочет назад.
— Назад?! — поразился Петр. — Нет, ты слышишь, Гаврила Иванович? Данилыч? Назад. А! Каково?
— Да, государь, как токмо к нам пришли ваши письма о прощении всех, кто за месяц отстанет от Мазепы, так и он вдруг нет-нет стал поговаривать о возвращении.
— Но сии письма не для него, а для вас — старшины и для рядовых казаков писались. А Мазепа предан анафеме, полковник, ему оборота нет.
— Я тоже ему говорил: государь, мол, тебя, Иван Степанович, вряд ли простит. Но он свое. Я, мол, с таким презентом явлюсь, что мне все воротят — и гетманство и кавалерию Андрея Первозванного.
— Сие прелюбопытно, — сказал Петр и даже заерзал в кресле. — И что это за презент?
— Сам король.
Царь, граф и светлейший переглянулись в великом изумлении.
— Да, он обещает пленить короля и привезти его тебе, — продолжал Апостол. — И тогда, мол, война сразу кончится.
— Ну, братцы, — сказал Петр, — такого оборота я даже от Мазепы не ожидал. И что ж его подвигло на столь смелый и коварный план?
— Одиночество, государь. Да, да. Он думал, что за ним пойдет вся Украина, весь народ. А никто не пошел. Мало того, украинцы бьют шведов. И король за это Мазепу упрекает, мол, обещал войско. Где оно?
— Да, — заметил Петр. — На украинский народ нам обижаться грешно, так бьют шведа, лучшего и желать не надо. А иуда, оставшись в одиночестве, решил другого господина продать. Славно, славно. Ну что, граф, может, найдем тридцать сребреников иуде?
— То все слова, государь, — ответил Головкин. — Пусть свой план на бумаге изложит, вот тогда бы мы…
Головкин неожиданно умолк, дабы не выдавать свои мысли при постороннем, тем более он видел, что царь догадался, о чем хотел сказать граф. Им требовалось именно письменное подтверждение очередной подлости Мазепы, дабы разоблачить его не только перед народом, но и перед шведами.
— Он на сие не пойдет, — сказал Петр. — Слишком хитер. Но попробовать надо. Ты сможешь найти человека и отправить с ним наши условия?
— Найду, — отвечал Апостол. — Ежели надо будет, государь, найду. Но мню я, он не пойдет на это.
— Почему?
— Разве он не догадается, для чего вам нужно его письмо?
— Хорошо. Я вижу, и ты догадался. Тогда скажи мне, полковник, как на духу, на исповеди. Ты лучше знаешь Мазепу, как говорится, с одного копья ели. Скажи, должен я верить ему?
— Нет, государь, веры ему ты не должен являть.
— Спасибо, Данила, за откровенность. И еще: есть среди старшин у него колеблющиеся?
— Есть, государь.
— Кто именно?
— Полковник Игнат Галаган собирается уходить.
— Отчего ж не уходит? Месяц, обусловленный для прощения, уже истекает.
— Он хочет не только полк казаков привести, но и шведов поболе попленить. Я, говорит, перед царем великую вину имею, искупать надо.