Да, да! Предстала перед всеми французская королева Мария Стюарт, наследная королева Шотландии, всего восемнадцати лет от роду, уже вдова скончавшегося только что короля Франциска II. Смерть эта отняла у неё власть, изящество и блеск парижского двора… И тут же рядом с ней, подойдя, почтительно встал кардинал Шарль де Гиз, её дядя, за ним же ещё какой-то незнакомец, молодой, лет двадцати, тенью следующий позади. А там, на пирсе, среди провожающих, стояли два других её дяди: герцог Франсуа де Гиз, «la balafre», и герцог Клод де Омаль. Могущественней их, пожалуй, не было тогда в Париже.
А Понтус где? Где Понтус?.. Он замер поодаль от кормы, стараясь не глядеть туда, на ту особу, всем существом и кожей ощутив сошествие на борт к ним кого-то неземного…
Галера с бесценным грузом на борту отчалила от пирса. За нею стали отходить гружённые войсками корабли, которых уводила с собой Мария: десять тысяч французов, шотландцев, наёмников из разных стран, крутые все и молодые.
Кардинал Шарль де Гиз предложил Марии спуститься в каюту.
Но прелестная белокурая головка молча покачала отрицательно в ответ. По лицу у неё катились слёзы. Прикушенная розовая губка едва удерживала рыдания, готовые вот-вот сотрясти её взволнованную грудь…
«Ба-а!.. Она же плачет! Да разве может быть такое?.. Какая она – о боже! – сжалось сердце у бедного Понтуса. – Ну всё, конец, пропал, и безвозвратно! На что ты годен, белый свет, коль не было б её!»
С кормы же донеслось:
– Я хочу проститься… С ней!..
Печаль и боль: всё прорывалось в голосе её, самой несчастной в эту минуту на всём белом свете…
– Ваше величество, она будет видна ещё и завтра утром! – в порыве чувств воскликнул юноша, вставший тут же, рядом с ней, казалось, появившись ниоткуда.
О юный, юный де Анвиль Монморанси! Он пренебрёг запретами отца, коннетабля, всё бросил здесь, во Франции, не в силах был расстаться с ней: не видеть этих чудных тёмно-карих глаз, не следовать за ними хоть на край земли!..
– Всё равно, мой милый де Анвиль! Я останусь здесь, буду ждать рассвета…
– Ваше величество, здесь прохладно, ветер… – настаивал на своём, не отходил от неё Шарль де Гиз.
Но очаровательная головка всё так же непреклонно покачалась.
И даже издали заметил Понтус пленительный пушок на тонкой шейке; он золотился и манил, изящный профиль, глухого платья воротник, и шарфик, а может быть, платок, как дымка голубая…
Она, отверженная королева, была одета по-дорожному: без украшений, в тёмное, изысканно и ладно скроенное платье, подчёркивающее все прелести её точёной талии.
Кардинал ушёл с кормы и скрылся с тем незнакомцем в каюте. А де Анвиль, почтительно отступив назад, остался тут, всё так же рядом с ней. Он не решился оставить её одну на палубе, среди гвардейцев, мушкетёров, исподтишка глазевших на неё: на королеву, птицу неземную, чудом залетевшую сюда, на старую и грязную шотландскую галеру.
Галеры, вытянувшись в ряд, пошли каким-то вялым ходом, пошли вдоль берега, с трудом тараня волны: их, разлучниц, сносивших все корабли назад, назад! Куда идёте – там жизни нет для пташек полевых!..
Солнце скользнуло вниз, упало в море, взмахнуло, как руками, в немом прощальном крике багрово-золотистыми лучами. И серость поползла, всё поглотила и всюду лезла, вездесущая, как пыль. За ней пришла бездонная, пугающая темнота. Заброшенное небо почернело. Ушла, как в пропасть, в темноту вода. Остался только фон, сплошной и мерзкий фон: без жизни, мысли и тепла, нет точек, ряби, одна боль…
А на корме, под звёздным небом, плыла над морем всё так же одинокая фигура, дугою изогнувшись в порыве страстном, и всё стремилась взглядами туда, где в темноте исчезла Франция…
Но тут вдруг хлопнула дверь каюты, и на корму поднялся Шарль де Гиз.
– Ваше величество, не соизволите ли спуститься в каюту?
Мягкий, сильный баритон, сочувствие и нежность в нём сквозили.
– Монсеньор, я буду отдыхать здесь, на палубе… Распорядитесь принести что-нибудь и постелить, – послышался в темноте дрожащий, наполненный волнением голос.
– Ваше величество, позвольте я, я! – вскричал де Анвиль, бросаясь бегом исполнять волю своего божества…
Всю ночь просидел Понтус на палубе среди мушкетёров, следя за еле различимой на корме фигурой. Рядом, вместе со всеми гвардейцами, сидел и тоже не сводил глаз с королевы Клютен, которому Гизы поручили охранять племянницу.