И выяснилось, что исключения есть. Как говорил писатель Чехов, посмотришь на иное создание — миллион восторгов, а заглянешь в душу — обыкновеннейший крокодил.
Так вот против этого обыкновеннейшего крокодила и выступает печать. И уж если говорить серьезно, выступает она не с прошлой субботы, а с того самого 17-го года, о котором так горячо говорит наш оппонент.
Когда на заре советской власти был ликвидирован Сухаревский рынок — великолепное средоточие грязи и стяжательства, Владимир Ильич сказал:
«„Сухаревка“ закрыта, но страшна не та „Сухаревка“, которая закрыта. Закрыта бывшая „Сухаревка“ на Сухаревской площади, ее закрыть нетрудно. Страшна „сухаревка“, которая живет в душе и действиях каждого мелкого хозяина. Эту „сухаревку“ надо закрыть. Эта „сухаревка“ есть основа капитализма».
Всероссийскую «сухаревку» закрывали, не думая о «достаточной компенсации своих усилий». А тот, кто думал, сохранил эту «сухаревку» в своей душе, вероятно, на память о невозвратном прошлом. И ходит с ней по новой Колхозной площади…
А общество вынуждено по сей день вытравлять эту «сухаревку».
Но дело в том, что не только печать занимается этой самой «травлей». Ею занимается вся общественность.
Эта борьба против мещанина ведется в университетах культуры и в бригадах коммунистического труда, в народных театрах и в литературных лекториях, на диспутах о том, как жить по-коммунистически, и в товарищеских судах.
Эта борьба происходит всюду, где сталкиваются два противоположных взгляда: «я для общества» и «общество для меня».
Вот эти-то два противоположных взгляда и составляют предмет спора, на который вызывает неофициальный оппонент.
Кто же он? Что можно понять из его письма о его взглядах, профессии, мыслях и мечтах?
Он — академик? Он — герой? Он — мореплаватель? Он — плотник?
Ни то, ни другое, ни третье и ни четвертое… Он — вкладчик сберкассы. И все. И это его взгляд, профессия, мысли и мечты. Помните его точнейшую самохарактеристику? Она ставит на место все положения публикуемого письма и придает им очаровательную стройность.
За что он ратует? За то, чтобы у всех были дачи? За то, чтобы у всех были сберкнижки? За то, чтобы у всех были квартиры? Или за то, чтобы ни у кого их не было? Опять же ни то, ни другое, ни третье. Он хочет сам получить. И если в нем, как в чайнике, кипит благородный гнев, то только потому, что сам он еще не получил того, к чему стремится.
Что касается доходных дачек — их пора кончается. А этих самых вожделенных «квартирок», одних только новых, к концу семилетки будет не менее пятнадцати миллионов штук. Кстати, я заинтересован в этом лично.
Наш оппонент придумал себе противника, которого наделил всеми Сухаревскими прелестями. И, если разобраться внимательно, этот противник есть не что иное, как увеличенный автопортрет самого оппонента.
Конечно, такие лица существуют. Иным из них удается мало трудиться, но хорошо жить. Пользоваться благами жизни, исходя не столько из своего труда, сколько из способностей устраиваться.
Один добывает квартиру самосильно, другой устраивает скачки в списке очередников, ну а третий воюет своим трудом за убыстрение жилстроительства.
Что же наш аноним? Устраивает скачки? Возможно. Во всяком случае, третий вариант его не устраивает.
Его не устраивает третий вариант, поскольку этот вариант начисто исключает «Сухаревку», от которой он никак не может избавиться сам и видит ее только в других.
Но не кажется ли вам, дорогой читатель, что между мещанином, который уже набил зоб, и мещанином, который пока еще мечтает набить зоб, нет никакой принципиальной разницы? Между ними может быть только грызня возле казенного пирога по вопросу, кто больше откусит.
Но если им объявить, что с нынешнего дня казенный пирог отменяется вовсе, они враз смекнут, что к чему, и объединятся братскими узами. Потому, что в душах у них одно и то же — «Сухаревка». А это, как говорят знатоки, сближает…
Эта самая «сухаревка» включает в себя мерзость любого масштаба — начиная от требования платы за простую любезность и кончая взяткой за исполнение долга. И как бы ни завидовал мелкий сухаревец крупному — это ихнее семейное дело. Помирятся. Помирятся потому, что их понятия о жизни вертятся вокруг зоба.