Мне понятно чувство омерзения, с которым относятся к склоке занятые люди. Мне понятно, что человеку свойственны великие дела, направленные главным образом на пользу общества. Но совершенно непонятно, почему эти хорошие люди считают, что заниматься чистотою быта должны только так называемые «вышестоящие организации»? Почему кто-то должен наводить порядок там, где этот порядок зависит от самих людей?
И здесь необходимо еще раз обратить внимание на то, что один склочник или одна склочница держит в оцепенении полтора-два десятка людей, которые с кроличьим бессилием уползают в углы.
Недавно ко мне обратилась с просьбой «помочь» одна гражданка. Она рассказала, что в их квартире живет мерзавец, которого все боятся. Он наводит трепет на всех жильцов. Но жильцы эти почему-то предпочитают терпеть. У них не хватает мужества даже собраться вместе, даже поговорить в открытую о том, что беспокоит всех. Каждый из них в глубине души был бы счастлив, если бы пришел дядя с крупнокалиберным пулеметом и выгнал нахала. Но никто из них ни разу не высказал в полный голос того, что мучает всех!
Конечно, можно принять еще один закон о категорическом выселении склочника, об изгнании его из коллектива, где он служит, закон об особой ответственности за склоку.
Но дорогие товарищи! Не законы наводят порядок среди людей. Порядок наводят сами люди. Да и как практически применить закон о склоке, если благородные свидетели имеют улиточную тенденцию расползаться по своим хаткам, стоящим всегда с краю, а безнаказанность делает склочника неотразимо храбрым? Неужели непонятно, что если он держит в страхе десяток мирных людей, то от одного милиционера он уж как-нибудь отобьется?
Вы заметили, дорогой читатель, что склочник, начиная свою продуктивную деятельность, прежде всего угрожает законом? Но почему прекрасные законы, охраняющие честь советского гражданина, так робко применяются в действии? Разве нет закона о клевете? Разве нет закона о ложных показаниях? Ведь клевета — это орудие склоки! Разве судьи еще не понаторели в деле установления почерка склочника? Законы издаются для пользы хороших людей, для защиты от нарушителей правопорядка. Но почему-то именно эти нарушители пользуются законами гораздо проворнее, чем хорошие люди. Смешно? Не очень…
Склока — одно из гнуснейших проявлений тупого мещанского индивидуализма — должна быть вытравлена из быта.
…Не надо, просто недостойно человека слишком часто напоминать своим поведением, что человек произошел от обезьяны: не такое уж это радостное воспоминание…
1959
Фиговые листья
Боец пожарной охраны товарищ Костенко со Ставропольщины купил репродукцию картины фламандского художника Рубенса «Несс и Деянира». Он поместил ее в рамочку и принес на место службы с целью украсить стенку.
Конечно, ничего противопожарного в этой картине старик Рубенс не отразил. Он, наоборот, изобразил обнаженную Деяниру, которая ведет свои мифологические переговоры с Нессом. Может быть, если бы товарищ Костенко повесил картину, рассказывающую о том, как Гулливер тушил пожар в Лилипутии, было бы лучше. Удивились бы, сколько человек может выпить, и дело с концом.
Но такой картины нет. И товарищ Костенко пострадал. Он пострадал потому, что был эстетом.
«Что вы думаете, — пишет он в редакцию, — как эту картину охарактеризовали? Будто бы я унизил достоинство советской женщины… Жеребец смотрит на наших жен. И что эта картина совсем не советская, а антисоветская, и записали мне в протокол антисоветский выпад».
Надо сказать, жеребцы отнеслись к репродукции равнодушно. Деянира не вызывала у них эмоций, а Несс — зависти. Это могло показаться удивительным потому, что Несс все-таки был кентавром, то есть человеком-конем. Но великий художник изобразил женщину с такой чистотой и так возвышенно, что его, вероятно, поняли даже лошади.
Зато возмутилось начальство товарища Костенко.
Товарищ Костенко — человек средних лет, с начальным образованием. Он никогда не был ни в Эрмитаже, ни в Лувре. Он работает пожарным и умеет складывать печи, крыть крыши и делать оконные переплеты. Он своими руками построил то самое помещение, в котором ему суждено было совершить нехороший выпад.
Начальство сурово отнеслось к фламандской школе живописи.
— Что это еще за голая баба в служебном помещении? — спросило оно. — Дома развешивай развратные картины!