Но поднимается солнце, рассеиваются предутренние грезы, и сквозь щели упаковочных ящиков уже совершенно явственно сверкает нахальными полированными боками какой-нибудь предмет острой королевской необходимости.
И вот отворяются магазинные врата.
— Стульев нет.
— Столов нет.
— Складных рижских радостей нет.
Я ходил вокруг императорского ложа, которое занимало полмагазина. Это было очень интересное ложе. Оно было бесконечно, как вселенная. На таком ложе супруги могут не видеться месяцами. Такое ложе можно с успехом разменять на восемь спальных мест в разных районах.
Оно было не одиноко. Его окружали гордые платяные шкафы с мощными дверями — каждый шкаф напоминал телефонный пункт на четыре кабины.
К ложу притиснулись кресла. Выбраться из такого кресла можно только с помощью шести камер-юнкеров. Вероятно, поэтому покупатели и не пытались в них садиться.
И все это сверкало зеркальным деревом, пестрело уже запылившимся плюшем, било в глаза чем-то таким, чему и названия нет. Это была красота на вес, красота на удивление робкой души.
Царские троны и альковы имени мадам Помпадур отпугивали своей дороговизной, и крохотная тумбочка неизвестного назначения, подражая им, стоила пятьсот двадцать монет.
А в дальнем закутке магазина стояли кровати. Они были сооружены из танковой брони. На каждую кровать пошло столько же металла, сколько должно идти на три мотороллера. Дефицитное швеллерное железо наконец-то нашло себе применение. Нашел себе применение также никель. Нашла себе применение пружинная сталь. Оказывается, из этих продуктов черной и цветной металлургии можно делать кровати.
Я видел, как такую кровать несли четыре дюжих молодца, и пожалел, что она не снабжена еще и двигателем. Кроватным концернам это все равно, а покупателю было бы гораздо удобнее при транспортировке.
И все это вместе называлось в магазине бестелым словом «ассортимент».
Заместитель директора магазина сообщил мне, что в процентном отношении ассортимент нормален. Заместителю нравится. Магазин получил пятьдесят спален стоимостью от трех с половиной до пяти тысяч рублей за гарнитур.
— Разошлись вмиг!
Магазин получил четыре гарнитура по семи тысяч рублей.
— Продано уже пятьдесят процентов!
Я смотрю на его хорошо упитанное лицо, на котором вовсю гуляет розовое самодовольство, и стараюсь определить, издевается он надо мной или искренне мыслит вслух в процентном отношении.
— Скажите, — спрашиваю я, — вы уверены, что гарнитур даже за три с половиной тысячи попадет в одни руки? Не слыхали ли вы о том, что гарнитуры подобного рода покупаются в складчину.
— Возможно, — соглашается он, — но это уже дело покупателя.
Конечно, дело покупателя — покупать. Было бы что.
Я не привел бы поучительной беседы с заместителем, если бы не одно очень важное обстоятельство. Дело в том, что директора магазинов сами рапортуют о ходкости товара. И если они рассматривают действительность в процентном отношении, они радуются в официальных бумаженциях:
— Гарнитуры идут! Делайте еще!
Но действительность не терпит к себе процентного отношения. Гарнитуры «идут» так: одному новоселу нужна тумбочка, другому топчан, третьему платяной шкаф, четвертому столик, а пятому какой-нибудь там ламбрекен.
А поскольку покупатель берет одну-две вещи из шикарного ансамбля, он уже старается подбирать остальные детали своей обстановки согласно начатому стилю. И купеческая, дутая, никчемная роскошь прется в новую, современную квартиру.
Новая квартира загружается мебелью на сорок пять — пятьдесят процентов. Вот к чему приводит «процентное отношение».
Трудно обычному человеку осилить спальню за четырнадцать тысяч рублей, трудно ему осилить и столовую за десять тысяч. Поэтому он покупает это добро и, выбрав нужную вещь, везет остальное прямо в комиссионный магазин.
В новых квартирах нет комнат с так называемым функциональным назначением. Новые квартиры требуют нового мебельного решения, новой мебельной архитектуры.
И вот на смену старому гарнитуру приходит ужасный сбор мебели «подороже». Возможно, это — дело вкуса. О вкусах я позволю себе поспорить несколько ниже.