И лошади, и ослики, и птицы — все это потомки бесконечных родов, уходящих в давнюю давность, ко временам знаменитого «привоза», который происходил на этой самой площади, затерявшейся теперь в середине большого индустриального города.
Город обступил эту площадь и, щурясь от солнца, рассматривает ее окнами четвертых и пятых этажей. Краны вытягивают шеи, тащат в клювах грузы, и тросы болтаются почти над головами густой толпы. Городу тесно, ему мало окраин, он вытесняет из центра свое прошлое. Он наступает по всем правилам строительной техники. Мудрые базарные лошади уступают дорогу грузовикам, везущим цемент и бетон: в самом центре базарной площади растет правильная геометрическая фигура крытого рынка. Не базара, а рынка — то есть места розничной реализации продуктов сельского хозяйства…
Но все-таки традиция есть традиция.
Если вам нужно выехать из южного города на автобусе — вы найдете автобус возле базара. Там стоят шикарные «икарусы», «ЗИЛы» с самолетными креслами и крошечными электролампочками над сиденьями. Эти автобусы покатятся по гладенькому гудрону вдоль белых оградительных столбиков. Над гудроном в пяти случаях из десяти будет висеть в красном круге черный лошадиный профиль: лошадям нельзя, только автотранспорту. Но это — там, за углом, в полях, в полосе отчуждения. А здесь лошадям можно, здесь им даже нужно. Здесь они стоят на фоне никеля, дюраля, фигурной резины и зеркальных стекол.
На бричках сидят кучера в выцветших сатиновых рубахах, в старых военных фуражках, придавленных спереди и надвинутых на лоб. Кучера постукивают по оглобле вишневыми кнутовищами и не спеша обсуждают с молодцеватыми шоферами устройство нового карбюратора. Кучера могут при случае сесть и на трактор, а приноровившись — и в машину. Деревенские не знают лифта и робеют в первый раз перед эскалатором. Но что такое трактор — они знают лучше городских.
Сквозь победительный запах бензина явственно проступает глубокий, задумчивый запах сена. Этот неистребимый дух напоминает о том сравнительно недавнем времени, когда нынешние трамвайные и троллейбусные улицы Пушкина или Горького назывались просто Сенная и Скотопрогонная…
На юге рынок называется старинным словом базар, пришедшим из ковыльных времен и незаменимым в наши дни.
Краны складывают какой-то сверхсовременный крытый рынок. На базаре есть уже два огромных стеклобетонных здания — молочный и мясной павильоны. Они оснащены водопроводом, холодильными установками, идеальными весами и санинспекторами в почти белоснежных хирургических халатах.
Здесь продают мясо и сметану. Впрочем, сметану продают и возле павильонов с лотков. Продавщицы, загорелые дочерна, зазывают треснутыми голосами:
— Девочки, а ну — сметану!..
Сметана продается в бумажных стаканчиках. Эти стаканчики свидетельствуют о больших достижениях молочной промышленности. Сметана государственная, как, впрочем, и молоко. Молочные продукты уже вытеснили перекупщика. Они принесли на базар магазинную специфику: плати деньги, бери товар без запроса, без пробы, за качество отвечаем…
Но все-таки великая базарная традиция сохранилась. В павильоне, в молочном раю, тоже цены без запроса. Но там дают пробовать, чего не бывает в магазинах. Продавщица капает из ложечки на запястье покупательницы свой густой товар, и покупательница слизывает сметану или масло.
Здесь прохладно и тихо. На асфальтированных въездах — следы бесчисленных покрышек. Стоят грузовики, с которых стаскивают рубенсовские туши быков, баранов и свиней. К тугому, сытому запаху примешивается бензиновый душок. Это уже не старинный привоз — это не просто «теленка привезли на продажу». Это — производство мяса, и именно та его часть, которая называется научным словом «реализация».
Над прилавками — названия торгующих предприятий и схемы разделки туш. Изредка пристраивается какой-нибудь жучок со своей убоиной — своей ли, перекупленной. Но, как говорится, общественный сектор давит его со всех сторон.
Реализаторы, или попросту мясники, привычно орудуют своими алебардами. И странно, как точно отсекает такая огромная секира кусочек весом ровно в кило двести — ровно столько, сколько просит покупательница — на борщ и жаркое, мякоть с мозговой косточкой…
В рыбном ряду продают знаменитого южного рыбца.
Столетние деды, провяленные не хуже своего товара, молча предлагают рыбу. Если вы ничего не понимаете в ней — можете к дедам не подходить. Деды молчаливы, как пророки, вышедшие на пенсию. Они не станут втолковывать вам, убеждать или торговаться. Они сто лет вялят и рыбца, и шемайку, и чебачка, они кормили своей божественной продукцией и не таких гурманов, как вы.