Это правда. Колхозы с каждым годом крепчают, становясь подлинными фабриками пищи с твердой производственной базой.
На базаре сущность явлений обнажается удивительно. Если изобилие — так вот оно во всей неописуемой щедрости. Если недостача — «дефицит», так тоже во всей своей суровой прямоте. Спекулянт здесь спекулянт, на нем написано это. Взяточника из надзирателей тоже видать за версту. Но самыми наглыми из базарных наглецов являются «нищие».
У меня сложилось впечатление, что они объединены в какой-то особый орден, вроде францисканцев. Это «идейные» тунеядцы.
Некоторые литераторы любят наделять своих отрицательных типов этакой резвой смелостью, хлестким языком и способностью философствовать. У иного читателя возникает род симпатии к проходимцу.
Чепуха. Ничего, кроме презрения, тунеядцы вызвать не могут. Вот сидит на корточках мордатый дядька. За десять-пятнадцать лет, прошедших с тех пор, как его списали из армии по поводу ранения в руку или в ногу, он так наловчился выворачивать свои конечности, что может уже с успехом выступать в цирке со смертельным номером.
— Браток, — рычит дядька, — товарищ командующий! Подай своему бывшему воину! А-а-а! Проходишь, интеллигент?!
Эти воинственные нищие помогают выполнять и перевыполнять план водкооборота во всех окрестных забегаловках и гадюшниках. Они не хотят работать и никогда не научатся. Но напрасно думать, что они пали и начисто оторваны от действительности. Они не оторваны. Они знают, что делают.
Как-то группа иностранцев пожелала осмотреть южный базар и, естественно, наткнулась на такого францисканца. Дядька смекнул, что «дело пахнет политикой», и быстро нашелся.
— Кто переводчик? — прохрипел он. — Переводи: я получаю пенсию и ни в чем не нуждаюсь. Но жена пить не велит, а без выпивки русскому человеку — труба! Это все понимают и выручают меня.
Не знаю, удовлетворил ли такой ответ иностранное любопытство, но для нас эта мерзость налицо. Он действительно получает пенсию, он мог бы заниматься делом, но чудовищное отвращение к труду, абсолютное отсутствие чувства человеческого достоинства сделали из него холуя, который гадит среди своих и рисуется перед чужими. Он считает себя «русским человеком» потому, что хлещет русскую водку и эксплуатирует русскую снисходительность.
Нет, это не бедовые горьковские босяки с цветистыми биографиями. Это обыкновенные паразиты, прикрывающие свое тунеядство каким-нибудь полуинвалидным свидетельством с круглой советской печатью, а то и просто унизительной демагогией.
Кстати, бумажка с печатью имеет большое значение на базаре. Ею пользуются в самых разнообразных случаях, и очень часто с целью наживы.
Первой на базаре появляется клубника. Ее называют почему-то «полковничьей ягодой».
Продают эту ягоду гордые красавицы в шелковых платьях. Платья смиряют раскормленные торсы, и кажется, будто под шелком движутся тяжелые жернова. Белые руки красавиц, перетянутые тесными браслетами, до локтей забрызганы клубничным соком, и сквозь эту буроватую пахучую краску сверкают незапятнанные брильянты и изумруды тонких фигурных колец. Брильянты настоящие, изумруды тоже. Красавицы не жалеют шелковых платьев, они следят только за прической: огненно-золотые крашеные волосы захвачены косыночкой и заколоты брошью.
Клубника хороша со сливками — эта истина подтверждается всем видом молочных красавиц. Они стоят, как отобранные для выставки — дородные, крупные и сытые, с подведенными бровями, вычерненными ресницами и жирно смазанными губами. Они с превосходительной усмешкой отвешивают покупателю сто граммов клубники за шесть рублей.
— Берите больше. Смотрите, какая ягода, — говорит красавица спокойно, как королева на приеме.
— Дорого, — отвечает покупатель. — Денег нет.
— А нет денег — надо дома сидеть, — замечает королева, и весь ее облик лучится особым благоприобретенным хамством, так хорошо оттеняемым брильянтами чистой воды.
Это не спекулянтки. Это хозяйки, продающие свою ягоду, выращенную на своих грядках при помощи своих «родственников». Это — дамы с запросами. Именно они подбирают под цвет стен и столов корешки подписных изданий, посещают ювелирные магазины, возят из-за тридевяти земель стильную мебель и сверкают безвкусными, но дорогими нарядами в театрах.
У них есть бумага, позволяющая им «жить для себя». Правда, в этой бумаге прямо не сказано о такой льготе. Там сказано о льготах для какого-нибудь отставника или пенсионера. Но этого оказывается достаточно.