Где еще, у какого там великого художника вы найдете сразу столько «красоты»? И все это стоит всего восемь рублей! Одной краски пошло, почитай, рубля на четыре. И на четыре рубля таланту.
Какая там Диана или Мадонна может сравниться с Матильдой работы неизвестного пошляка? Во-первых, Матильда одета, и одета хорошо, то есть в парчу, бархат и атлас. Она возлежит на топчане, обитом теми же тканями. Над ней занавески, рядом находится верный пес, у стены — книжная полка, с потолка свисает электрический абажур, в окно заглядывает ресторанная пальма, увитая цветущей лианой, а в комнату влетает белый голубок с засургученным пакетом в клюве.
Что же происходит? Как же с этим бороться?
Прежде всего обратите внимание на бесчисленные казенные щиты, рекламирующие прекрасную жизнь. Они украшают брандмауэры обступивших базар домов. Чем они отличаются от описанного эстетического товара? Пожалуй, только размерами и ценой. Эти рекламы обходятся государству значительно дороже, чем какая-нибудь Матильда покупателю.
Смотрите, как нарисованы эти плакаты. С каким сладострастием хватаются изображенные на них счастливчики сразу за телевизор, автомобиль, санаторскую колонну, пароход, за лампы, за мебель, за все, за что можно ухватиться.
И все это хватание происходит на лакированном фоне все тех же пальм и всемогущих сберегательных книжек. И все это под сакраментальным призывом: «Накопил — купил». Или, говоря проще: «Копите на шикарную жизнь!»
Сберегательную книжку, облигацию, аккредитив надо рекламировать. Но неужели нельзя это делать весело, без мещанской кондовости, без сундучного представления о выгоде быть вкладчиком сберкассы? Неужели нельзя строить рекламу с учетом человеческого достоинства, а не базарного вкуса?
День за днем можно наблюдать, как растет предложение, регулируются цены. И следует сказать словами, уже приведенными в этих заметках:
— Надо не давать дыхать спекулянту, надо задушить его изобилием продуктов и освободить рабочий карман от дани тунеядцам.
И способствовать этому сможет только великое немереное богатство, разложенное на колхозных прилавках. Оно растет. Вместе с ним растет требование высокого качества товара, растет возможность выбирать, следовательно, влиять на производителя.
А пока на базарах шебаршат клубничные королевы, наглые перекупщицы, шарлатаны и францисканцы…
И это должно беспокоить каждого, кто ест потому, что работает…
Наше общее дело
Хорошо ли драться?
Девушка была некрасива и принадлежала к той категории студенток, которых всюду избирают за исполнительность и толковое отношение к делам, но которых никогда не приглашают на танцы. Такие девушки считаются слишком серьезными, слишком образованными и слишком подобранными. Их смазливые сверстницы с кокетливым превосходством иронизируют над ними, считая, что серьезны, образованны и подобранны они не от хорошей жизни, а потому, что надо себя куда-нибудь девать, если бог недодал внешности…
Привыкшая к равнодушию суетных молодых людей, некрасивая студентка восполняла это равнодушие отвлеченными рассуждениями о рыцарских чувствах, о подвигах в честь прекрасной дамы, может быть, представляя себя хоть на миг этой самой красавицей.
Я начал думать так, едва она заговорила на эту тему, но сразу понял, что ошибся.
Нет, она ничего не восполняла. Она не отчаивалась и не завидовала смазливым подругам. Она сохраняла за собою право относиться к молодым людям по заслугам, совершенно не заботясь об их отношении к себе. Она произносила слово «рыцарь» иронически, как произносят это историческое понятие все умные люди, но при этом чувствовалось, что тема ее занимает. Просто она пользовалась испытанно-романтической формой, чтобы изложить свои взгляды на очень будничные вещи.
Мы не говорили ни о турнирах, ни о дуэлях. Мы не говорили о плащах и шпагах. Мы говорили о комсомольском секретаре, который набил морду хулигану в троллейбусе.
Мы ехали в поезде.
И как всякие нормальные пассажиры, в такт покачиванию вагона, мы стали от нечего делать философски обобщать этот поступок секретаря.