Поэты, волнуемые вдохновением, заостряют взгляд. Они видят безобразие и не проходят мимо. Руководители одного завода разбазаривали ценные материалы под видом отходов и лома. И уже рождаются строки:
Проза безудержна и суматошна, как деловой день. Стих аккуратен и сдержан. Он отличается от прозы, как милиционер от прохожих. Он служит общественным целям. И дело не в том, что скажут о нем знатоки поэзии. Может быть, этот стих не соответствует кондициям. Но поэтам важнее, что скажет о стихе житель города. Доволен ли он его будничной конкретной службой?
Возле стенда в центре города толпа читает новые стихи:
Никто не определяет, что это — сатира или юмор. Это складно написано. Это стихи, родившиеся из прозы. А проза вот какая: слесарь принес в БРИЗ рационализаторское предложение. Бюрократы положили его под сукно. Это сказано в эпиграфе. Среди читателей имеются знакомые слесаря и знакомые бюрократов. Они говорят:
— Правильно! Теперь ужо им будет!
Никто не замечает, что прозаические эпиграфы, написанные густым обличающим языком, сами по себе представляют акты обвинительного заключения. По такому эпиграфу можно судить. И не только можно, но и просто необходимо. И будут судить. И уже судят. Но стих торжественнее прозы. Он звучит как само олицетворение гласности. На него смотрят, как на старого приятеля, вдруг ставшего артистом. Вроде говорит он то же самое, что и все говорят, но уже как-то значительнее. Вроде все еще свой парень, но все-таки отделен от тебя рампой.
Ямбы машут своими чистыми крыльями. Ямбы весело советуют жителям заранее, смолоду ходить в собес к тамошним волокитчикам, не дожидаясь пенсионного возраста:
И уже идут, кому нужно, в собес и спрашивают серого чиновника:
— Читали, как вас пропесочили?
И чиновник по-мышиному шуршит бумагой, брезгливо отмалчиваясь. А его допрашивают уже смелее и, если надо, стучат кулаком по ветхому столу…
Стих придает смелости. Он напоминает о правах. Он — честный парень. Он — как говорится, свой в доску, а если и отделен от тебя рампой — так тоже не зря: он уже не твой личный приятель, а друг всех. Его работа — это работа для всех…
Тонкости характера
В кабинете Сергеева сидел коренастый парень и выжидательно смотрел в лицо хозяина. Оба молчали. Сергеев небрежно перебирал бумаги, делая вид, что вовсе не интересуется парнем. Парень тяжело вздохнул и первым нарушил тишину:
— Так как же? Дашь работу?..
— Значит, конец? — сощурился секретарь. Парень снова тяжело вздохнул и решительно кивнул головой:
— Хана. Невыгодно. Кому я должен — я все прощаю. Невозможно заниматься.
Сергеев рассмеялся. Оживился и парень:
— Ходу нет, товарищ секретарь. Вчера я все понял. В «Гастрономе». Шикарная женщина молодых лет, и у нее открытая сумочка. Ты понимаешь, какая обида? Они мне зажали мою трудовую руку прямо в ее сумочке. Они подстроили мне этот спектакль! Я все понял, когда Колька Махотин дал мне интеллигентно понять… Я же не знаю всех шикарных женщин! Может, они уже все подстроенные. Я смеялся над твоими рейдами. Теперь я не смеюсь. Я хочу работать. У меня слабые нервы.
Парень кривлялся, старался выглядеть бравым и говорить на фартовом языке. Но Сергееву было ясно, что он пришел серьезно и честно просить работы.
— Я найду тебе работу, — сказал Сергеев, — мы дадим тебе жилье, и никто не узнает, что ты был мазуриком. Я ничего не спрашиваю и не требую, чтобы ты выдал своих приятелей. Придешь послезавтра. Решим.
— Я никого не продам, — сухо сказал парень, — у каждого есть своя голова, и каждому лучше знать, надоела она ему или нет. Но я тебе даю честное слово, товарищ секретарь, что, как только я почувствую себя человеком, я подарю вам трех замечательных юношей. Вы думаете, что они герои труда, а я один знаю, какие они гады. До свиданья…
И он нерешительной походкой направился к двери.