Сергеев записал в блокнот: «Работу М. Был слесарем» — и подумал о «трех замечательных юношах».
Черт возьми! Как было бы хорошо, если бы жизнь развивалась по догме! Ни о чем не надо было бы думать. Да…
Если довериться анкетам и характеристикам, отражающим образы молодых людей, ничем еще не проявивших себя на жизненном поприще, можно сделать вывод, что люди эти отличаются друг от друга только полом, годом, месяцем и днем рождения. Жухлые фотокарточки с белыми уголком, наклеенные на личные дела, еще более упрощают представление об оригиналах. Эти снимки насыщены особенным присутственным колером и придают лицам некую серую, всеобщую, землистую масть.
Характеры молодых людей совпадают при наложении всеми точками. В одном и том же месте характеристик стоит «да», в одном и том же месте «нет». Каждый «трудолюбив», «предан Родине», «не порочит облика» и соответствует любому пункту анкетных добродетелей. Такими характерами можно меняться без всякого ущерба.
У Клевцова и Певцова характеры были подобны тютелька в тютельку: мало того, что их фамилии рифмовались, мало того, что они обладали стандартными негнущимися характеристиками. Они учились на одном курсе, жили в одной комнате общежития и всегда бывали вместе. И, наконец, едиными у них оказался не только пол, но также год, месяц и день рождения.
Это роковое подобие погубило их дружбу и выяснило, что, несмотря на адекватные «да» и «нет», у друзей совершенно разные характеры.
По случаю двойного дня рождения была выпита двойная доза водки, и приятели оказались в состоянии, несколько уводящем их от реального восприятия действительности. Но действительность, обеспокоенная шумом, поднятым Клевцовым и Певцовым возле кинотеатра, немедленно явилась в виде сотрудник городского отделения милиции. Реальность восторжествовала, и приятели поняли, что придется отвечать за сваленную афишную тумбу.
Певцов нахмурился, подошел к милиционеру и сказал:
— Пойдемте. Виноват…
С этого момента Певцов уже не мог бы писать в соответствующем месте «не привлекался». Зато Клевцов сохранил свою анкету в незапятнанности. Он удрал, оставив своего приятеля расхлебывать общую кашу. Никто его не признал, никто его не задержал.
Нет, не хватает в анкетах целого ряда вопросов. Например, почему там не спрашивают, как себя ведет анкетируемый, напившись, набуянив и протрезвев? А ведь этот вопрос оказался очень важным. Ведь именно Клевцов и оказался идеальным анкетным юношей. А Певцов не оказался.
Певцов пошел с милиционером в камеру. Он сказал, что их было двое, но не назвал товарища. Утром, получив свои десять суток, он уже мел улицу, вызывая повышенный интерес у бегущих на лекцию сокурсников и одновременно пороча облик студента педагогического института.
А в институте уже разгорались страсти. Директор насупившись сидел над личным делом Певцова, парторг готовил всеобщее собрание, комсорг Лисицына волновалась.
Не надо питать иллюзий. Студенты этого института никогда не отличались ангельскими характерами, как, впрочем, вообще студенты. Но Певцов был первым, кого коснулся свежий закон. Ему принадлежал, так сказать, приоритет попадания под арест на десять суток. И это обстоятельство грозило ему полной чашей, предназначенной для всякого первооткрывателя…
Но удивительное дело — Клевцова эта чаша не касалась. Не потому, что о его соучастии никто не знал. Наоборот, знали все. Но он не попался. И это его спасло.
Итак, состоялось собрание. На нем кроме местного начальства присутствовал второй секретарь горкома комсомола Еремеев. Его присутствие необходимо оговорить, поскольку он имел свою точку зрения на происходящие события.
Певцову дали слово, и он сказал:
— Я провинился и понес наказание. Если говорить по справедливости, меня следует исключить из института. И думаю, меня исключат. Я буду работать на производстве. Но независимо от того, восстановят меня в институте или не восстановят, я все равно закончу высшее образование, потому, что цель моей жизни — педагогика…
Эта короткая речь произвела обескураживающее впечатление на Еремеева. Еремеев ждал глубокого раскаянья. Он хотел, чтобы провинившийся клеветал на себя, рисовал себя чудовищем и, в конце концов, сквозь слезы умолял о пощаде. И, наконец, Еремеев хотел, чтобы Певцову вынесли строгий выговор с последним предупреждением. Еремеев хотел при этом сказать красивую речь, сводящуюся к тому, что, несмотря на тягчайшее преступление, «мы не караем, не выбрасываем из своих стройных рядов, а, наоборот, оставляем и перевоспитываем!»