Эту испытанную тираду Еремееву приходилось произносить неоднократно. Он ее выдумал не сам. Он искренне считал, что только так можно воздействовать, что это метод безошибочный и что так вообще заведено.
Но все повернулось по-другому. Масса клеймила не опозорившего высокое звание студента Певцова, а его шкодливого приятеля. Именно против Клевцова был направлен гнев выступавших.
— Конечно, Певцова надо исключить, — строго сказала юная студентка и, загоревшись презрением, воскликнула — А ты, Клевцов, трус! Ты бросил товарища! Вы виноваты оба, оба и должны отвечать! Я бы тебя исключила, а не его!
Он здесь не сказал, что больше не будет, а мы все знаем, что не будет. Потому что он — честный, прямой парень, а ты трус! У тебя достоинства нет! Эх, ты, мужчина!..
Певцова действительно исключили. Но и Клевцову по настоянию студентов вынесли выговор. С ним никто не здоровался. Его презирали.
А Певцов, впоследствии уже рабочий одного из заводов, продолжал быть желанным гостем в институте, продолжал учиться заочно и учился хорошо.
После собрания Еремеев всыпал Лисицыной по первое число за недостаточную работу с молодежью. Между прочим, он сказал:
— Допустим, Клевцов недостаточно смел. Но сейчас не война. Достоинства нет?.. Что это за мещанское понятие? Посмотрите получше — кто вам опозорил институт? Если бы не ваши разболтанные правдолюбцы — никто и не узнал бы и все было бы хорошо! Достоинство… Честь коллектива — вот достоинство комсомольца. Недостаточно хорошо работаете, товарищ Лисицына. Придется вас обсудить…
Можно подумать, что Еремеев просто бездушный бюрократ, ничего не знавший, кроме своих бумажек с показателями. Но это не так. Еремеев вовсе не был примитивным бюрократом.
В детстве он любил рисовать. У него всегда были альбомы и краски. Он даже ходил в художественный кружок, чтобы научиться владеть кистью.
Несколько раз он пытался писать натуру.
Он садился на обрыв — один из самых выдающихся обрывов Средней России, — обрыв, под которым петляла веселая река, опушенная заманчивым лесом, уходящим за туманный горизонт. Лес растворялся в утренней дымке, солнце играло золотыми и розовыми бликами на маленькой далекой церковке, той самой, без которой были бы немыслимы картины «Грачи прилетели» или «Над вечным покоем».
Он садился с этюдником, тщательно выискивая на палитре подходящие цвета. Он добросовестно красил холст, стараясь подобрать цвет. Он хотел, чтобы вышло красиво, а для этого должно было быть похоже. При этом он испытывал одно чувство: чтобы соответствовало…
Может быть, он был наделен даром живописца. Но этот дар оказался нежизнеспособным потому, что не был подкреплен основным, главным и первым чувством, которое делает художника: чувство восторга перед буйной щедростью природы, чувством сладкого подчинения немереной, бесконечной действительности…
Нет, натура у него не выходила. Река получалась змеею, выкрашенной в голубой цвет, каким красят наливные умывальники. Трава была зеленой, честной, как свежевыкрашенная стена, а лес выглядел бордюрчиком, отделяющим эту стену от потолка.
Натура не получалась. И он бросил даже смотреть на нее. Он стал рисовать копии чужих картин. Страсть к рисованию была его естественным юношеским увлечением, она была сильнее его.
Бережно разделив репродукцию на клетки, он внимательно, клетка за клеткой, точка за точкой, переносил на холст краски, меряя их линейкой и высунув язык от удовольствия. Это ему нравилось. Особенно хорошо удавались портреты. Он так наловчился, что мог делать по три метровых портрета в день. В нем появилась особая аккуратность копировальщика. И когда он получил возможность требовать что-то от других — он прежде всего стал требовать аккуратности.
Теперь ему тридцать лет. Он давно оставил свои увлечения и снисходительно поглядывает на портреты и лозунги, сделанные к празднику молодыми комсомольцами. Он видит ошибки и погрешности против истины, каковой считает оригинал, но никогда не поправляет ошибок собственноручно, полагая, что теперь он не должен брать в руки кисть, что это недостойно руководителя…
Мы говорили о роли комсомольского вожака. Еремеев считает, что главной чертою его должна быть забота о сохранении своего авторитета.
— Секретарь институтского комитета панибратствует, — сказал он, — у них организован драматический кружок, так она туда вступила и играла роль старухи. Все смеялись над ней.
— Плохо играла?
— Нет, играла как положено Только она не должна была этого делать. Это компрометирует ее авторитет.