— Как же вы на это реагировали?
Он покрылся ответственным румянцем:
— Реагировали правильно. Вызвали, конечно… Разъяснили. Конечно, сам кружок — мероприятие правильное. Но мы сперва решили, чтоб она прочувствовала свою ошибку. В следующий раз поймет.
— Кто же ее вызвал?
— Мы вызывали. Горком.
— А кто персонально, — настаивал я, употребляя это священное слово.
— Персонально я, — ответил он небрежно, с той величавой скромностью, которая так к лицу молодым чиновникам. Ответил и пытливо посмотрел на меня, стараясь догадаться, не сочту ли я его ответ проявлением последствий культа личности.
Я не счел. Я вспомнил, что Лисицына рассказывала о своем лыжном крещении.
— Скажите, — спросил я, — может ли секретарь комсомольской организации упасть в снег на лыжной вылазке?
— Может, конечно, но не должен. Это была бы ошибка в его работе… А что — кто-нибудь упал?
Но я не стал выдавать Лисицыну и перевел разговор на те громкие, как консервные жестянки пустяки, которым он придавал основное значение в своей повседневной руководящей работе.
Где это происходит
В этом фельетоне нет ни доли вымысла.
Именно первый секретарь обкома оказался чудным парнем, отнюдь не буквоедом и чиновником. А именно второй секретарь горкома оказался узколобым догматиком. Некоторым покажется такое раскрытие образов схематическим и бесконфликтным, поскольку первый секретарь всегда справится со вторым…
Но такова правда жизни.
А впрочем, дело тут вовсе не в секретарях. Дело в самой сущности молодежи — в ее энтузиазме и непримиримости.
Если бы судьбою карманника М. интересовалась только милиция, давным-давно бы он сидел в тюрьме и злился. Но парень столкнулся с неожиданными для него обстоятельствами — ему не дали покоя такие же, как и он, ребята. Они подожгли землю под его ногами, как подожгли ее под ногами безымянных, но незабытых авторов угрожающих писем в «Кипяток». Нет, никто не «щекотал перышком ребрышек». Зато на улицах и в клубах стало спокойнее.
Раскаявшемуся карманнику не пришлось «дарить трех замечательных юношей». Их поймали сами комсомольцы. Сеньке, Мишке и Васе Квачу стало труднее работать. В городе постепенно исчезал маленький страх перед ночными татями.
Труднее пришлось Еремееву. Уже пронеслось известие, что правительство хочет отметить наградами гражданское мужество наиболее отличившихся комсомольцев. Верный своим руководящим принципам, Еремеев считал, что и он, как заглавный деятель, достоин награды. Лучше всех в городе он мог сказать, сколько комсомольцев на какое число участвовали в рейде, сколько задержано хулиганов, сколько разоблачено жуликов… Он был искренне убежден, что возглавляет деятельность масс.
Но массы обращали на него внимание только тогда, когда он маячил в президиуме. Никто не мог бы пересказать его точку зрения, она представляла собою какой-то скучный, невразумительный сумбур, произнесенный с мраморной непогрешимостью.
А все обстоит просто и понятно. В каждом городе имеются прекрасные ребята и девушки. Они молоды, энергичны, они хотят, чтобы жизнь их была полнокровна, интересна и деятельна. Они по своей молодости еще не разбираются в звонких абстракциях, и представление о жизни у них сугубо конкретное. Поэтому они видят жизнь такою, какая она есть на самом деле. Если хам оскорбляет — ему надо дать в морду. Если буфетчица ворует — ее надо поймать за руку. Если бюрократ калечит жизнь, загоняя ее в свою догму, — его надо высмеять, представить ничтожным и не страшным никому. Наконец, если комсомольский руководитель считает, что жизнь это увеличенная по клеточкам директива — его надо просто не выбирать больше себе в руководители.
Вот и всё.
Эти прекрасные ребята и девушки знают, что такое черная работа. Они получают не бог весть какие тысячи на своих заводах или в учреждениях. Большинство из них живет на стипендию, если учится в институтах. Если же они школьники — им приходится видеть, что курточки и завтраки их достаются родителям тоже не даром. И нечего им морочить голову, что жизнь легка, как майский ветерок. И нечего им сулить повышения и возвышения, если они будут себя хорошо вести. Был-де парень простым пастухом, а стал непростым артистом, был-де парень простым слесарем, а стал непростым инженером Исполнял-де черную работу, а стал не исполнять никакой, а только получать букеты и присутствовать в президиуме…
Самая важная и единственно ценная для человека работа — это нелегкая работа. Кем бы он ни был — простым пастухом, непростым певцом или заслуженным инженером. Черная работа, ежедневная, не нарисованная, не позолоченная мещанской моралью, овладевшей немалым числом наших пропагандистов. Работа не во имя будущего безделья, не во имя обязательных лавров, а работа как состояние жизни, как состояние гражданского права и долга.