Итак, гражданин Вольнов рассматривает всякую попытку подавить или ограничить собственность как действие, направленное к подавлению духа живого организма. Это очень мило с его стороны. Он довольно успешно оперирует пятью разрозненными словами из Дарвина и шестью из Карла Маркса. Это свидетельствует о его несомненном материальном мировоззрении. Я говорю «материальном» потому, что имею в виду ту самую материю, о которой печется гражданин Вольнов. Эта материя создает мировоззрение застрявших в нашем обществе живых существ, наиболее начитанным из которых до зарезу хочется подковать свои сундуки марксистскими подковами.
А потому марксистскими, что откровенное капиталистическое мировоззрение никак не котируется в нашем обществе, и, чтобы протащить это мировоззрение, его носители приспосабливаются. И наивное желание подковаться именно при помощи слов из марксизма вскрывает полную несостоятельность их мировоззрения. Они хотят принять «приличный вид» и говорят о материальности мира. Но из их материи шьются только те самые свои рубашки, которые, как известно, ближе к телу…
Собственность, пишет гражданин Вольнов, «наполняет человека трепетным ощущением личного торжества над объективным миром». И это уже соловьиная трель, пропетая от имени всех, кто присосался к доходному месту, вкусил казенного пирога или стяжал, не попавшись.
Итак — собственность.
Свекровь подарила невестке на свадьбу килограмм золота. На юную шею надели цепи, а девичьи руки заковали в браслеты. Впрочем, пострадавшая не сопротивлялась.
Два с половиною фунта толстого металла остались в семейной шкатулке. Там же остались подарки, принесенные гостями. Если вычесть из их стоимости стоимость водки, которую усвоили гости, — получится явный барыш. Это было торжество собственнической этики.
Золото почему-то считается благородным металлом, хотя ничего благородного никогда с ним не было связано. В мрачных закутках лежит этот общественно полезный стройматериал, лежит, облизываемый свекрухами и тещами, и соблазняет «эгоистические эмоции» юных недоумков.
Эти закутки еще существуют. О них пишут фельетоны, над ними снисходительно посмеиваются конферансье.
Скупой Рыцарь читал над своими сундуками монологи, написанные идеальным ямбом. Это было красиво и жутко.
Мстительный Шейлок вычитал фунт живого мяса в счет долга. Это вызывало гнев.
Время обкорнало златолюбцев. Нынешний обыватель мелок и противен, как крыса.
Я говорю о нашем советском обывателе, об этом диковинном анахронизме, застрявшем на земле, с которой поднимаются космические корабли.
Недавно помер нищий старец. Под его матрацем нашли четверть миллиона. Он был ростовщиком. Он давал наши советские деньги нашим советским людям и драл феодальные проценты нашими же советскими деньгами.
Сотрудники ОБХСС могли бы поделиться научными сведениями о лицах, присосавшихся к Вторчермету или скупочным пунктам. Притчей во языцех сделались дачи, построенные из пивной пены и прошлогоднего снега.
Долго ли мы будем удивляться, как на пятьдесят рублей в месяц, выдаваемые за какую-нибудь непыльную работу, дарят невестке кило золота?
В юмористических журналах печатаются галереи карикатур на спекулянтов и жучков под жизнеутверждающими заголовками «Их мы не возьмем в коммунизм».
Юмористы умеют рассмешить, если захотят. Прежде всего нужно найти выжигу, который хочет в коммунизм, а затем уже делать веселые оргвыводы: брать такового в светлое завтра или оставить его в покое. Нет, милые юмористы. Эти «герои» не хотят в коммунизм. Они туда не просятся. Более того, они делают все, чтобы светлое завтра превратилось хотя бы в светлое послезавтра, если его нельзя и вовсе отложить до будущего понедельника.
После майской сессии Верховного Совета, которая приняла закон об изменении масштаба цен, в магазинах, торгующих дорогими тяжестями, царило нервное оживление. Ювелирторг выполнял планы как из пушки. Жучок испугался за свои темные деньги и рванулся менять их на светлые желтянки.