Он промолчал.
— Откуда у тебя Библия? — спросила Наталья Павловна.
— Мне её подарила незнакомая женщина. В ту ночь, когда я ушёл из дома.
— Хорошая женщина, — тихо сказала она.
— Да, — кивнул Феликс. — Она уговорила меня вернуться.
Он протянул книгу матери.
— Пусть будет у тебя.
Наташа не взяла её. Она смотрела на его левое запястье.
— Что это?
— Браслет.
— Откуда?
— Подарок.
— От кого?
— От… приятеля.
— У тебя нет приятелей.
Феликс замялся.
— Он не отсюда. Мы познакомились не совсем… в обычной жизни.
— В интернете? — насторожилась Наталья Павловна. — Тогда как он передал тебе браслет?
Феликс не ответил.
— Мам, — сказал он наконец, — наша жизнь скоро изменится. Тебе придётся привыкнуть, что я уже взрослый.
— Тебе четырнадцать, Феликс.
— Но я смогу позаботиться о нас.
— Нам и так было неплохо.
— Можно лучше.
— Смотря какой ценой, — сказала Наталья Павловна.
Он улыбнулся — слишком спокойно.
— Ты мне не веришь?
— Я сомневаюсь в твоих знакомствах. Пообещай, что представишь мне своих новых друзей.
— Обещаю. Некоторых.
— Это не секта? — спросила она почти шёпотом.
— Нет, — резко ответил Феликс. — Просто доверься мне. Хочешь, я сделаю яичницу?
Наталья Павловна не стала спрашивать, где он был ночью и как вернулся в квартиру. Она чувствовала: между ними пролегла новая граница. У сына появилось право на тайну — и она не могла его отнять.
Глава двадцатая БУНКЕР
Едва Феликс уснул, как его достигла музыка.
Он не сразу понял, что именно слышит: не мелодию, не звук — скорее, присутствие. Что-то вроде органного аккорда, растянутого в пространстве, в котором каждая нота знала своё место. Музыка не входила в комнату — она уже была здесь, и Феликс просто обратил на неё внимание.
Платиновый браслет на запястье отозвался тонкой вибрацией. Не тревожно — почти ласково. По металлу пробежали крошечные огни, будто кто-то выдохнул пригоршню звёзд.
Феликс открыл глаза и посмотрел на часы.
Полночь.
Он не подумал: пора.
Он почувствовал: ждут.
Сесах не говорил, как именно прийти. Он вообще почти ничего не объяснял — и в этом было странное доверие. Будто знал: Феликс поймёт сам.
Феликс закрыл глаза.
Ему стало неожиданно весело — не от радости даже, а от предвкушения, как перед прыжком с высоты, когда ещё можно отступить, но уже не хочется. Он сделал усилие, чтобы не расплескать это чувство, и позволил дыханию выровняться.
Мир вокруг стал тише.
Тело — дальше.
Феликс ясно осознал: он снимает защиту. Не по приказу, не под давлением — сам. И впервые подумал, что именно это и есть взросление: не когда тебе разрешают, а когда ты разрешаешь себе.
Над макушкой возникло ощущение движения — словно что-то гибкое, осторожное, коснулось его. Феликс мысленно ухватился за это — и сразу почувствовал, как теряет привычную тяжесть.
Ему захотелось остановиться.
Всего на миг.
Но мысль о Сесахе — не образ даже, а ощущение присутствия — перевесила. И Феликс позволил процессу идти дальше.
Выход был трудным. Не больным — именно трудным, как рождение нового навыка. Он вспомнил бабочек, которых видел летом на даче: как они выбирались из куколок, смятые, нелепые, и как потом крылья расправлялись сами, без усилия.
Вибрация стихла.
Феликс оказался над собственным телом и замер, разглядывая себя со стороны. Тело выглядело спокойно, почти чуждо. Он посмотрел на часы — прошло всего несколько минут.
Значит, так, — подумал он без удивления.
Сила мягко подтолкнула его — не тянула, не тащила. Феликс позволил себе быть ведомым. Он прошёл сквозь окно, сквозь ночь, поднялся над городом. Мир лежал под ним целиком: бухта, огни улиц, редкие машины, тёмные пятна парков. Всё было видно ясно, но без резкости — как будто реальность стала внимательнее к себе.
Феликс вспомнил Сесаха — и оказался перед металлической дверью, вмонтированной прямо в скалу.
Кольцо на пальце вспыхнуло холодным светом. Замки провернулись без звука. Дверь открылась.
Он вошёл.
На него уставились десять пар глаз.
За спиной Феликса дверь бункера бесшумно захлопнулась и встала на запоры. Иначе это место и назвать было нельзя — бункер времён Второй мировой: серый бетон, карты на стенах, длинный овальный стол и металлические стулья. За ними сидели офицеры — словно сошедшие со старых хроник. Не хватало лишь портрета фюрера. Его, по-видимому, заменял Сесах, восседавший во главе.
Он указал Феликсу на свободный стул справа от себя.