— А что, — прищурилась Клео. — Я с одноручного меча начинала. Вспомню.
Джинни покрутил кинжалы в пальцах. Локки подмигнул ему.
— Отправим мертвяков следом за Органайзером?
— Good luck.
Глава седьмая РАЗГОВОР
Феликс вернулся под утро.
Наталья Павловна не спала.
Сначала она металась по квартире — от окна к окну, от телефона к двери, — потом заставила себя сесть в кресло и просто ждать, как ждут плохих вестей. Если бы Феликс нашёлся, об этом уже сообщили бы.
Мысль была холодной и ясной: он не пропал. Он ушёл.
В который раз Наталья Павловна ощутила себя беспомощной наседкой, высиживающей птицу другой породы. Она не сможет удерживать Феликса вечно — как бы ни старалась, как бы ни боялась.
Но где он?
И что с ним случилось?
Феликс был слишком послушным — пугающе послушным. Он никогда не спорил, не требовал, не ломал границ. Его «я сам» всегда звучало как вопрос: можно?
И если она отвечала «нет», он принимал это без борьбы. Её «нет» не требовало объяснений и не нуждалось в защите.
Этот уход — молчаливый, ночной — был невозможен. Не про него.
Она не звонила в полицию и не ездила по больницам. Если бы что-то случилось, её нашли бы сами.
С инвалидностью всё было оформлено давно: давление, анализы, несовпадающие с человеческими нормами параметры. Иногда Наталья Павловна сама не понимала, как смогла его выносить. Это было чудо — или ошибка, слишком дорогая, чтобы её отменить.
Она собиралась прятать его всю жизнь.
И вот — не получилось.
Дверь открылась беззвучно.
Феликс вошёл, не разуваясь. Сел на диван напротив неё. Не смотрел.
— Что же ты делаешь… — вырвалось у Натальи Павловны.
— Прости.
— Где ты был?
— У моря.
— Зачем?
Он долго смотрел в пол.
— Накануне четырнадцатилетия захотелось… подумать. В квартире стало тесно.
— Не лги, — сказала она резко. — Что случилось, Феликс?
Он поднял на неё взгляд — прозрачный, слишком ясный.
— Зачем ты согласилась меня родить?
У Натальи Павловны ослабли руки и ноги. Если бы она не сидела, упала бы.
— Феликс…
— Да?
— Иди спать.
Он понял: сейчас она не выдержит.
И ушёл в свою комнату.
Там горел свет.
Феликс лёг на кровать, не раздеваясь. На чёрной обложке книги под пальцами — холодное золото тиснения.
Библия.
Он едва успел раскрыть её, когда в дверь постучали.
Феликс сунул книгу под подушку.
— Войди.
Наталья Павловна вошла осторожно, будто боялась, что он исчезнет. Лицо её было бледным, глаза — слишком тёмными.
Она села на край кровати.
— Почему ты меня так спросил?
Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается вина — острая, стыдная.
— Оставим это, мама. Прости, что ушёл, не предупредив.
— Не в этом дело, — сказала она тихо. Потом жёстче: — Что ты знаешь?
— Всё.
Слово повисло между ними.
— Всё? — Наталья Павловна сглотнула. — Что именно?
— Я читал твои записи. Те, что под кроватью.
Она побледнела ещё сильнее.
— Это… непорядочно.
— Я знаю. Я не собирался. Просто… начал — и не смог остановиться.
Она встала и вышла, не сказав больше ни слова.
Феликс остался лежать.
И вдруг поймал себя на чужом, мерзком чувстве: теперь больно и тебе.
Он достал Библию — но читать не смог.
Жалость ударила в грудь, как игла.
Он нашёл её на кухне. Наталья Павловна пила воду мелкими, судорожными глотками.
— Прости меня, — сказал он в третий раз.
Она заплакала.
Навзрыд.
Как ребёнок.
Феликс никогда не видел её такой.
— Мама… не надо… — он неловко обнял её. — Пожалуйста.
— Я не мать тебе… — выдохнула она сквозь слёзы. — Прости меня. И Ковровина… Мы не знали, что так выйдет. После взрыва на Таймыре я будто сошла с ума. Потом эти люди… спецслужбы. Я боялась, что они узнают про беременность. Возьмут анализы. Я сбежала.
Она снова разрыдалась.
— Всё нормально, — тихо сказал Феликс. — Теперь я знаю. Я буду осторожен. И… я не сержусь.
Он поцеловал её в щёку.
— Тебе больше не нужно лгать. Теперь мы… будем честнее друг с другом.
Она посмотрела на него долго, пристально.
— Ты… правда простил меня? За то, что я согласилась тебя… воспроизвести?
— Да, — сказал он, выдержав её взгляд. — Хотя сначала был очень зол.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Ты лучше человеческих детей, сынок.
⸻
Наталья Павловна уснула перед рассветом.
Сон был мягким, светлым — будто исчезли годы страха и боли.
И уже погружаясь в него, она успела подумать, что Феликс снова забрал её боль — как делал это всегда.