Глава 3
Прошло четыре дня, а комитет все еще не провел заседание. Четыре вечера подряд члены кооператива ждали Ризка, но так и не дождались. Послали за ним нарочных, но он заявил, что не может рисковать своей породистой лошадью — по такой грязи она, того и гляди, ногу сломает. Вот если дорогу выровняют, тогда другое дело! Может, он и решится. А вообще-то соломы в деревне много, пусть хоть ее разбросают по дороге…
Вот так-то! Выходит, члены кооператива должны из кожи вон лезть, чтобы лошадь Ризк-бея не поскользнулась! Такие почести раньше разве что губернатору оказывали. А теперь — подумать только — лошади секретаря сельского комитета Арабского социалистического союза и председателя кооператива! И ладно бы Ризк-бей жил далеко. А то ведь до правления рукой подать, не больше двухсот шагов. Эх, да что и говорить?! Разве такой человек может руководить кооперативом?
Но Ризк-бей рассуждал по-другому: «Я в деревне главный, и созывать собрание никто, кроме меня, не имеет права. Сейчас, на мой взгляд, незачем проводить заседание правления, и поэтому удостаивать его своим присутствием я не намерен. Ясно вам, господа феллахи, уважаемые члены кооператива? К тому же собрание, которое направило Абдель-Азима в Каир, я считаю незаконным и не признаю его решения. Вы его посылали, вы и заслушивайте. А меня доклад вашего Абдель-Азима не интересует. Я его в Каир не отправлял и вести переговоры не уполномочивал. Что бы ему там ни наговорили, меня это не касается. На это мне наплевать. Нравятся вам мои слова или нет — мне тоже наплевать. Кто со мной согласен, тот будет удостоен моей милости. Кто не согласен — пусть идет на все четыре стороны. По дороге может и водицы испить, пыл свой остудить — благо после дождя лужи глубокие, воды вволю».
Наступил пятый день, но Ризк оставался непреклонным. Он не шел в правление и упорно отказывался созывать людей. Осторожные увещевания шейха Талбы выводили его из себя.
— Хватит, досточтимый! — прерывал он его. — Ради аллаха, не уговаривай меня. И слушать не хочу! Почему я должен идти у них на поводу? И так уж они слишком далеко зашли. Увидел бы мой покойный отец, до чего мы докатились! Давно пора проучить тех, кто сеет смуту и подвергает людей искушениям… Так что не уговаривай меня. Да и чего ты заладил: «Ризк-бей! Ризк-бей!» Какой я теперь бей?
— То есть как же так? Конечно, бей. Испокон веков вы здесь были нашими господами, господами и останетесь. Это самим аллахом предначертано. Помню вашего покойного родителя Аталлу-бея, царство ему небесное. Вот уж кто умел потребовать к себе уважения! Бывало, к вашему дому никто не решался подъехать верхом на лошади или в коляске. Каждый считал своим долгом спешиться и идти рядом с лошадью. Боялись старого бея… Вы, конечно, тоже высокочтимый человек, занимаете очень видное и важное место. Но времена теперь, понятно, другие. В деревне развелось много смутьянов. Вот они и задают тон. Распространяют крамолу, сеют в народе неверие. Надо приучить их к учтивости и послушанию. Каждый должен знать свое место и своего господина. Так было предначертано самим аллахом с первого дня творения и на веки вечные. Феллах не может жить без господина… А эти нечестивцы возомнили, что сами себе господа. Никого не хотят слушать, никому не желают подчиняться. Поэтому-то аллах стал оказывать нам все меньше внимания и обходит своими щедротами. Наша религия требует от всех правоверных смирения и покорности. Люди должны чтить и выполнять волю тех, кто поставлен над ними аллахом…
Слова шейха Талбы не только ласкали слух Ризк-бея, по и проливали бальзам на его душу. Он опять обрел уверенность в себе и спокойствие, которых лишился было из-за проклятой затеи Абдель-Азима.
Ризк-бей вынул из кармана серебряный портсигар, открыл его, щелкнув крышкой, и церемонно протянул шейху. Тот с учтивым поклоном осторожно вытащил из-под золотистой тесемки длинную американскую сигарету и, повертев ее в пальцах, с заискивающей улыбкой произнес:
— О, если благодаря вашей щедрости я мог бы хоть раз в день выкуривать такую ароматную сигарету! Тогда аллах, наверное, вознаградил бы вас за доставляемую мне радость — вы стали бы еще могущественнее. Нет, пожалуйста, раскурите ее сами! Спасибо… Ах, какой запах! Какой аромат!
Шейх Талба с наслаждением затянулся несколько раз и уселся поудобнее, расправив широкую галабею, а потом закутался в нее. Галабея эта из тонкой шерстяной ткани была ему особенно дорога. Ее подарил ему Ризк-бей. Каждый год он делал шейху подарки. Правда, галабея была уже изрядно поношена и края ее заметно обтрепались, к тому же она была явно велика: в нее могли влезть по крайней мере двое таких, как Талба. Но, ощущая прикосновение к своему телу тонкой дорогой ткани, шейх чувствовал себя беем, сильным, могущественным и счастливым.