— Да не стращай ты меня, шейх Талба! Сейчас не те времена…
— Ах, не те времена! — возмутился шейх. — Может, именно поэтому ты набрался наглости и пялишь глаза на мою дочь? Уж не вздумал ли ты на самом деле увезти ее? Получил два феддана земли по реформе, так и считаешь себя богатым женихом, достойным моей дочери? Как бы не так! Да получи ты еще хоть десять федданов, все равно она тебе не пара. Нос не дорос. Не забывай, кем ты был! Был ты голодранец — голодранцем и остался…
— Вот тебе на! А сам-то ты кем был, шейх Талба? У тебя-то что было? И нас убеждал, что бедности нечего стесняться. Молил аллаха, чтобы был к нам милосердным и одарил нас своей щедростью.
Салем, повернувшись к Ризку, вдруг запнулся, не зная, как к нему обратиться. Раньше все называли его беем, так было привычней и для Салема. Но после отмены титулов Абдель-Азим не раз делал замечания, чтобы отвыкали от «беев». И Абдель-Максуд говорил то же самое. А Ризк прямо бесится, когда его называют сеидом. Как же быть? Назвать Ризка беем или сеидом? Уж лучше никак его не называть.
— Разве не видно, — сказал он, обращаясь к Ризку, — что уполномоченный как сыр в масле катается. Ни в чем себе не отказывает. Да что я все это вам рассказываю? Вы лучше меня знаете, как он живет, Ризк… — Салем опять запнулся, по привычке чуть было не назвав его беем. Но после недолгой паузы поправился: — Сами рассудите, сеид Ризк, откуда у него столько денег?
Ризк подскочил как ужаленный.
— Как ты сказал? Сеид Ризк? — трясясь от злости, завопил он. — Это что же, выходит, я для тебя сеид? Да знаешь ли ты, свинья, что так только слуг в моем доме называют? Или ты считаешь меня своим слугой? Кучером? А может, привратником? Сейчас я тебе покажу, молокосос, кто я и кто ты. А ну-ка, Тафида, принеси мне кнут из конюшни. Я проучу этого сопляка. Эй, Тауфик, хватай его да привяжи покрепче к дереву. Вон к той высокой пальме!
Тауфик мигом очутился внизу. Навалился всем телом на Салема, снял с него пояс и потянул парня к дереву. Салем пытался вырваться, но силы были слишком неравными. Ризк стоял чуть поодаль и нетерпеливо ожидал, когда придет Тафида. Однако выскочившая из дому жена Ризка вырвала кнут из рук девушки и стала умолять мужа:
— Ради аллаха, Ризк, прошу тебя, не давай волю своему гневу! Накажи Салема, но в меру. Побереги свои нервы, не выходи из себя. Не забывай, у тебя дети, ты им нужен. Пусть лучше Тауфик накажет его, а ты постой и посмотри. Зачем расстраиваться из-за какого-то голодранца? Он не стоит того, чтобы мой господин рисковал из-за него своим драгоценным здоровьем…
Ризк выхватил из ее рук длинный плетеный кнут с металлическими прожилками и, занеся его над юношей, галантно попросил:
— Прошу вас, ханум, идите в дом. Это неприлично — появляться вне дома в ночной рубашке и халате.
Однако она не ушла. Чуть отступив, она остановилась, и ее глаза, всегда такие веселые и беззаботные, наполнились тайной болью и тревогой. Но и сейчас, глядя на нее, никак нельзя было подумать, что она мать пятерых детей — такой молодой она казалась.
Ризк словно и не слышал мольбы. Он дал волю злости и гневу, которые у него накопились за последние дни, а может быть, и за все последние тринадцать лет. Он не в силах был себя сдерживать и с остервенением, как коршун, налетел на Салема. И оттого, что Салем не кричал, не плакал, а, кусая губы, продолжал с упреком и презрением смотреть на него, Ризка охватывало еще большее бешенство, и он, не унимаясь, бил куда попало, приговаривая:
— Я тебя научу уважать меня! Заставлю говорить со мной как положено!
— Не заставишь! — выкрикнул Салем; превозмогая боль, он усмехнулся, и усмешка эта словно застыла под его тоненькими, едва обозначившимися юношескими усиками.
Ризк опять с рычанием набросился на свою жертву, но шейх Талба успел схватить его за руку:
— Опомнитесь, ваша милость! Достаточно! Можно обойтись и без этого… Такого даже ваш покойный отец себе не позволял.
Ризк, тяжело дыша, со злостью швырнул кнут в лицо Салему и процедил сквозь зубы:
— А разве с моим отцом кто-нибудь смел так разговаривать?