На этом, собственно говоря, и закончились ее переговоры в министерстве. Она добросовестно и подробно, как могла, изложила свою беседу и с министром, и с тем начальником, который ее принял. При этом она несколько раз упомянула, как с ней любезно разговаривали, особенно этот начальник. Инсаф так его хвалила и с такими подробностями описывала его внешность, что Абдель-Максуд, который слушал ее вместе с Абдель-Азимом, не удержался от шутливого замечания:
— Уж не влюбилась ли ты, часом, в него, ситт Инсаф? Смотри, потеряешь голову, будешь ездить все время в Каир!..
— Не бойся за мою голову, устаз. Она у меня крепко держится на плечах. Да и к тому же я ведь не вольная птица. Я хоть и ситт Инсаф, да не чета тем бездельницам, которые слоняются по улицам Каира… А если бы даже и захотела отдать свое сердце тому начальнику, все равно не решилась бы; за что, спрашивается, он заставляет нас писать жалобы, отправлять их в Каир и еще платить за это кырш?!
— Ну что тебе дался этот кырш, глупая ты женщина? — пристыдил ее Абдель-Азим. — Ты уж лучше помалкивай о нем, а то подумают, что ты и впрямь жадная.
Инсаф только отмахнулась от него. Сделав, так сказать, официальный отчет о визите в министерство, она хотела поделиться своими впечатлениями о Каире. Ведь впервые в жизни она оказалась в сутолоке каирских улиц. Ее буквально потрясли многоэтажные дома. И как только люди там живут? Подумать только, есть дома выше, чем минарет их мечети святой девы Зейнаб, а попадаются еще такие, с которыми не сравнится даже минарет мечети султана Ханафи, что у них в уездном городе. А магазинов сколько, лавок! И чего только не увидишь там в витринах и на прилавках!.. Автомобилей на улицах — тьма-тьмущая. Из-за них не перейти улицу — крутишь головой то в одну сторону, то в другую. От одного этого так голова закружилась, что она чуть было не упала посреди улицы. Народу везде — не протолкнешься. Все разнаряженные, расфуфыренные. У женщин платья короткие, выше колен. Лица у всех белые, напудренные, глаза подведены, губы накрашены. От мужчин и то духами разит. И говорят на самых непонятных языках. Даже арабская речь какая-то странная, не сразу поймешь, что к чему. А то остановилась вдруг машина, и вышли из нее вроде бы девицы — поглазеть на витрину. Та, что была за рулем, довольно пожилая, не моложе Инсаф. Да и подруги ее, когда Инсаф присмотрелась, оказались почти ее ровесницы. Только что одеты, как девицы. Одна даже в брюках — со смеху можно умереть! Автомобиль широкий, длинный, весь блестит, такого она и в уездном городе не видела. Стоит тысяч пять фунтов, никак не меньше! Специально поинтересовалась. Ей хозяйка машины сказала. А когда они между собой заговорили, Инсаф, как ни прислушивалась, ничего не поняла. Спросила, арабки ли они. «Девицы» пожали плечами и громко расхохотались. Инсаф в долгу не осталась — тоже засмеялась им в лицо. Так и смеялись — они над ней, а она над ними. Даже рассказывая это, Инсаф не могла удержаться от смеха. Но куда больше удивила ее дама, которая гуляла по улице с собачкой. Сама подстрижена коротко, совсем мальчишка, а собака — заросшая, мохнатая, и хвост пушистый, как у лисы. Идет, бесстыдница, по улице в ночной сорочке и стреляет глазами по сторонам. А собаку тянет за собой на веревочке, как теленка. Собака остановится — дамочка тоже и давай гладить ее по шерсти вдоль хребта, называя как-то не по-нашему. Инсаф подумала было, что это иностранка — их в Каире много, — но выяснилось, что она чистокровная египтянка. А вот собачка, оказывается, французской породы и очень дорогая.