— Я думал, ты мастак брить, а ты, оказывается, куда лучше умеешь чесать языком! Самому шейху проповедь читаешь, — раздался в дверях голос Салема.
Цирюльник не растерялся:
— Поистине на ловца и зверь бежит! Ты подоспел как раз вовремя. Вот и рассуди шейха с Хилялем, Салем. Ты это сделаешь лучше, чем я!..
Салем смутился. Он понял, о чем зашел спор. Но у него не было ни малейшего желания обсуждать с кем-либо поступки своей матери. Он ей не судья. Пусть сама решает. Это ее личное дело. Что он может ей посоветовать? Во всяком случае, попрекать ее он не станет. Но пусть все знают: он никогда не назовет ее нового мужа не только отцом, но и дядей. Хотя, впрочем, Хиляля Салем любил с детства. Ведь он был лучшим другом отца. И Салем после смерти отца всегда тянулся к нему. Сколько раз, бывало, они с Хилялем коротали ночи на дежурстве, охраняя правление кооператива. Частенько, сидя за чашкой чаю, обсуждали они деревенские события. А как он любил в детстве слушать сказки Хиляля о злых духах и добрых волшебниках, которые всегда приходили на помощь простым людям в беде. Ну, а шейх, тот просто не пара матери. Только Салем не может сказать ему об этом в глаза. Ведь он отец Тафиды — тестя надо уважать.
К тому же Салем хорошо знал, что его матери сейчас не до женихов. Она все эти дни с утра до вечера только и делает, что ходит из одного дома в другой, агитирует женщин приходить на собрание кооператива. Так что он и сам ее почти не видит.
Да и своих дел у Салема хватает. Нелегко уговорить феллахов прийти на собрание. Народ напуган арестом земляков. Страх быстро вселяется в душу человека, но не так-то просто его оттуда вытеснить! Ну, ничего, через несколько часов его друзья увидят плоды своего труда! Ведь сегодня — пятница! Абдель-Максуд не зря назначил собрание кооператива на этот день: даже те, кто не живет постоянно в деревне, по пятницам, как правило, приезжают домой. Значит, можно рассчитывать и на них. Правда, этих так называемых отщепенцев не очень жалует Абдель-Азим. Он даже выступал против того, чтобы приглашать их на собрание. Но многие не поддержали Абдель-Азима. Поэтому Салему пришлось обходить и их дома. Учеников собирал Райан, учениц поручили Тафиде. А Бухейри взял на себя роль зазывалы. Сложив руки рупором, ходил по улицам и всех подряд громко приглашал на собрание. При этом он так искусно подражал голосу диктора Каирского радио, что некоторые решили, будто Бухейри ходит по деревне с включенным транзистором и их в самом деле приглашают на собрание по радио из Каира.
— Говорит Каир! Говорит Каир! Слушайте последние известия, — во весь голос вещал Бухейри. — Сегодня в восемь часов вечера в здании правления кооператива и комитета социалистического союза состоится отчетно-выборное собрание. Явка обязательна. Говорит Каир!.. Говорит Каир!..
Примеру Бухейри последовали мальчишки-сорванцы, которые, бросив свои игры, шагали за ним по пятам и по команде Бухейри дружно повторяли нараспев: «Сегодня в во-семь ча-сов!.. В здании правления ко-опе-ра-ти-ва!..»
Созывать людей на собрание помогали все активисты деревни. Только Хиляль все еще сидел у цирюльника и требовал, чтобы тот побрил ему шею да получше подровнял усы.
— Нет, не так! — наставлял он цирюльника. — Вот здесь… Ну что ты сделал?.. Отрезал справа больше, чем слева… Подровняй теперь с другой стороны.
Казалось, этой процедуре не будет конца.
— Эй, Хиляль, хватит наводить красоту! Оставь цирюльника в покое! — пристыдил его Салем. — Выйди на улицу, посмотри! Даже твои дети помогают Бухейри созывать людей на собрание. А ты тут сидишь и любуешься своими усами. Чем спорить с шейхом и ругаться с цирюльником, лучше бы шел помочь людям…