Мой взгляд пробегает по каждому сантиметру ее кожи, и голод внутри меня ощущается как загнанный зверь. Я не знаю, что делать: перегнуть ее через диван и трахнуть так жестко, чтобы она никогда не вспомнила никого, кроме меня, или же делать это медленно, сводя ее с ума от потребности. Я делаю еще одну затяжку и замечаю, как ее руки сжимаются по обе стороны тела, а поза становится жесткой.
И тут я вижу их.
Ее историю. Ее прошлое. О котором я слишком увяз в собственном дерьме, чтобы узнать.
Шрамы.
Ожоги от сигарет.
Порезы от ножа.
Мне никогда не было так стыдно, как в этот самый момент.
Каким эгоистом я был.
Ослепленный собственными травмами, я не замечал боли, которую моя девочка носила в своем сердце. На ее теле.
— Я расскажу тебе свою правду, потому что устала носить этот багаж, который не дает мне обрести покой, и если в конце ты все еще будешь хотеть, чтобы я ушла, я уйду.
Она подходит ближе к тому месту, где я сижу, и прижимается ко мне. Не теряя времени, я одной рукой гашу косяк, а другой провожу по ее обнаженному гладкому бедру, пока не касаюсь изгиба ее задницы. Мы оба смотрим, как мои татуированные руки ласкают шрамы на ее теле.
— Мне было двенадцать лет, когда я порезалась в первый раз, — тихо говорит она, обхватывая меня руками, ее маленькие пальчики играют с цепочкой на моей шее. От ее сокрушительного откровения мне хочется воткнуть нож себе в грудь, потому что это будет не так больно, как услышать все это. Я выслушаю ее правду, потому что мы в долгу друг перед другом. Я отдал ей своих демонов много лет назад, а теперь она пускает меня в свой мир. Я знаю, что после этого я уже не буду прежним. Если она пережила это, значит, я смогу выслушать.
Не раздумывая, я нежно целую ее губы.
Не знаю, почему я это делаю. Я не должен этого делать, но когда дело касается ее, я теряю всякий здравый смысл.
Всего один поцелуй.
Фэллон сейчас уязвима, и ей нужно знать, что даже несмотря на все то дерьмо, что произошло между нами, она все равно самая красивая в моем мире.
— Ты всегда была красивой. — Я откидываю ее влажные волосы на обнаженное плечо, позволяя мне увидеть ее всю. — Ничто не может этого изменить. Даже твои шрамы. Они делают тебя такой, какая ты есть.
Я даю ей время, чтобы все осмыслить и собраться с мыслями. Я не стану добиваться от нее правды, если это причиняет ей столько боли. Я и так уже достаточно навредил. Что бы она ни сказала мне, я буду слушать.
— Я никогда не считала себя уродливой или толстой. Мой отец заставил меня поверить, что я самая красивая девочка, и какое-то время я ему верила. Я не думала, что со мной что-то не так, пока мама не указала мне на мой первый недостаток, — она делает глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Я родилась с пороком сердца, и она восприняла это как то, что ей не достался идеальный ребенок, которого она хотела. Я не была идеальной, далеко не идеальной. Она никогда не позволяла мне забыть об этом.
Я хочу сказать ей, что она ошибается. Так чертовски неправа. Я хочу сказать ей, что она чертовски идеальна и всегда была такой. Шрамы на ее груди и бедрах этого не меняют. Эти шрамы - боевые раны юного выжившего.
Она такая же, как я.
Она всегда была такой же, как я, и это бесит меня еще больше.
Сколько шрамов я добавил в ее сердце?
Твою мать, каждое слово из ее рта причиняет боль.
Они, блядь, сжигают мою душу.
Но сейчас речь не обо мне. Дело в ней, и самое время мне начать слушать. Я молчу и позволяю ей говорить все, что ей нужно, чтобы освободить демонов, которые ее преследуют. Мне нужно знать. Мне нужно знать то, чего я не знал тогда.