— Дедушка, он...
Удар.
Меня отбрасывает назад, когда его рука ударяет меня по щеке. Жгучая боль охватывает всю правую сторону лица.
Он дал мне пощечину.
Не в первый раз, и не в последний.
Я остаюсь на полу и не смею пустить слезу. Это только разозлит его еще больше. Наказание будет еще сильнее, если я заплачу или буду умолять его остановиться.
— Ты хочешь помочь ему, Валентино? — Смертоносный тон моего деда звучит в этом замкнутом пространстве.
Я не отвечаю ему. Однажды я ответил, и он разбил мне губу. Поэтому я молчу и смотрю на кровь, стекающую по телу Марчелло и образующую лужу рядом с моими ногами.
Наступившая тишина становится определяющей.
— Вставай! — В один момент все затихает, а в другой дед дергает меня за шею и сует в руки пистолет.
Нет, нет, нет, нет.
— Пожалуйста, дедушка. Нет.
— Ты слишком слаб, мальчик. Пора бы тебе научиться быть мужчиной. Мужчиной трех семей.
— Я не хочу!
Он сильнее сжимает мою шею, и я ничего не могу с этим поделать. Я намочил штаны.
Сейчас он меня убьет.
— Ах ты, маленькая дрянь. Смотри! — Он толкает меня вперед, к Марчелло, и направляет пистолет в мою руку, целясь в голову Марчелло. — Намочил штаны, как гребаный слабак. — Его жестокие слова повторяются в моей голове, и мне трудно дышать. Трудно думать.
Выхода нет.
Мне не следовало спускаться сюда. Я должен был оставаться в своей комнате и в безопасном мире, который создали для меня мои книги.
Там меня ничто не ранит.
Я сам навлек на себя это.
Доля секунды может навсегда изменить чью-то жизнь. Так сказал отец в одной из своих многочисленных пьяных бредней.
Так вот что изменило моего брата? Неужели дедушка заставил его тоже так поступить? Я отгораживаюсь от шума, от испуганных хныканий моего единственного друга, от гневных криков деда и концентрируюсь только на крови на полу.
Красная.
Густая.
Грязная, очень грязная.
— Все в порядке, bambino. — Голос Марчелло возвращает меня назад, заставляя посмотреть ему в глаза. На его лице так много крови. Его глаза опухли, как и все остальное лицо. Его едва можно узнать, но я все еще вижу, как он тонко ухмылялся, когда я молча давал понять, что не хочу, чтобы меня беспокоили, и как его глаза всегда светились, когда он приносил мне мои любимые конфеты.
Это ранит мое сердце.
Это ранит мой разум.
Поэтому я закрываю глаза. Я не хочу, чтобы это лицо было тем, которое я увижу, когда закрою глаза после того, как совершу самое отвратительное преступление.
Убийство друга.
Все мое тело начинает дрожать в предвкушении того, что должно произойти. Я считаю до трех.
Один
Два
Бах.
Жизнь ушла.
Угасла.
Теплая густая жидкость брызжет мне в лицо.
Дед смеется и ерошит мои волосы, как будто я только что совершил что-то достойное.
— Молодец. Теперь ты мужчина. Достойный мужчина. — Он усмехается, подталкивая меня вперед к моему мертвому другу, и отворачивается. — Ты должен быть больше похож на своего брата.
Он опять смеется.
Жестоко и беззастенчиво.
Он продолжает смеяться до самой двери.
А я все это время застыл на месте: кровь на лице, пистолет в руке, а мой друг мертв на полу.
Дверь закрывается за моим дедом, и только тогда я позволяю слезам упасть.
Марчелло.
ВАЛЕНТИНО
ТРИСТА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТЬ
«Это одновременно и благословение, и проклятие - любить ее так глубоко». - Вэл