Фемистокл застыл на месте, схватив Аристида за руку:
- Ты в этом твёрдо уверен?
- Я отплыл с Эгины на тридцативёсельном судне сегодня утром. Вместе со мной вышли в море ещё несколько афинян, обречённых на разлуку с родиной. Когда мы узнали о решении афинского народного собрания о призыве всех изгнанников в войско, то без колебаний двинулись в путь, заплатив деньги хозяину судна. Так вот, наш корабль два часа тому назад с большим трудом смог прорваться сквозь строй персидских кораблей, которые перегородили море между Пиреем и островом Пситталея, а также между Пситталеей и полуостровом Киносура. Путь к отступлению отрезан. Иди и сообщи об этом Еврибиаду.
- Раз ты пришёл с доброй вестью, Аристид, то сам и передай её, - промолвил Фемистокл. - Ведь если я скажу об этом Еврибиаду, то он сочтёт мои слова пустой болтовнёй. Поэтому лучше тебе сообщить всем, как обстоит дело!
Аристид предстал перед советом и объявил, что приплыл с Эгины, лишь с трудом избежав преследования сторожевых кораблей варваров. Весь эллинский флот окружён, поэтому следует приготовиться, чтобы дать отпор врагу. Затем Аристид покинул собрание.
В совете опять начались споры, поскольку большинство военачальников не поверили сообщению…
Когда погасли последние отблески заката, в бухту, где стоял эллинский флот, вошла теносская триера под начальством Пантия, который перешёл на сторону эллинов.
Пантий был приглашён в шатёр Еврибиада. Он сообщил о том, что персидский флот встал на якорь в Мегарском проливе и в проливе у Пситталеи, а на островок высадились две тысячи персидских воинов.
- Когда начнётся битва в Саламинском проливе, то повреждённые корабли ветром и волнами неизбежно будет сносить к Пситталее, - сказал Пантий. - Персы, захватившие островок, смогут оказывать помощь своим и брать в плен наших либо добивать их.
- Ты точно знаешь, что на рассвете варвары нападут на наш флот? - спросил Еврибиад.
- Верьте мне, так и будет, - кивнул Пантий. - Персидские навархи уверены, что эллинский флот в ловушке.
После такого известия многие из пелопоннесских военачальников упали духом. Адимант мрачно заявил, что жить всем осталось только до рассвета.
Еврибиад, посовещавшись со своими лаконскими советниками, обратился к Фемистоклу с такими словами:
- Ты больше всех нас жаждал этой битвы. Тебе и решать, как она будет проходить.
Фемистокл призвал военачальников к тишине. С мелом в руке он встал на красный лаконский ковёр, расстеленный в том месте шатра, где ораторы произносили речи. Опустившись на одно колено, Фемистокл несколькими уверенными движениями нарисовал на ковре остров Саламин, а также островки Пситталею и Фармакуссу, мыс Киносуру, берег Аттики и Мегарский пролив. Изображая расположение варварских кораблей, Фемистокл обращался за уточнениями к Пантию, сидевшему рядом с Еврибиадом.
Со слов Пантия выходило, что двести египетских кораблей перекрыли Мегарский пролив. Сто пятьдесят финикийских и пятьдесят кипрских триер расположились между островком Пситталея и берегом Аттики. Позади них широкой дугой встали сто ионийских триер. Киликийские и карийские корабли заняли проход между Пситталеей и мысом Киносура.
Перед тем как нанести на схему расположение эллинских кораблей, Фемистокл изложил военачальникам свои мысли по поводу того, как примерно станут действовать в узком Саламинском проливе варвары. Рассуждения Фемистокла были столь разумны, что никто из присутствующих, даже Адимант, ни разу не прервал его вопросом или возражением.
Объясняя, каким образом надлежит взаимодействовать эллинам в предстоящей битве, Фемистокл рисовал греческие корабли, указывая каждому военачальнику его место в общем боевом построении. И опять не прозвучало ни одного возражения, настолько мудро нашёл Фемистокл единственное тактическое решение, при котором у маленького эллинского флота имеется возможность разбить превосходящие силы врага.
Состояние суровой неизбежности заглушило распри и раздоры между военачальниками, одна судьба связала всех воедино, поставив перед выбором: победить или умереть. Сильные духом, такие как Еврибиад, спокойно легли спать, дабы со свежими силами выйти на решительную битву с врагом. Люди философского склада ума, вроде эгинца Поликрита, воспринимавшие смерть как некое продолжение жизни, тоже без особых волнений разошлись по палаткам, чтобы насладиться покоем в оставшиеся до рассвета часы.
Робкие и малодушные, а их было большинство, сознавая, что отступать некуда, не находили себе места от снедающего страха. Кому-то из них казалось, что на военном совете упустили некую важную деталь в боевом построении эллинского флота, и они спешили с этим к Фемистоклу. Другие начинали сомневаться в правильности предложенного Фемистоклом плана сражения и тоже шли к нему. Третьи приходили, чтобы спросить, как им действовать в той или иной ситуации. До глубокой ночи в шатре Фемистокла толпились военачальники, и для каждого у него находились слова поддержки и ободрения. С каждым он разговаривал как со своим лучшим другом, давая наставления перед грядущей битвой.