Мужичок задергался: его широкие плечи плохо позволяли ему подняться. Михаил наворачивал вокруг него круги, ожидая, когда он поднимется. Мужичок с трудом перевернулся, и Михаил тут же пнул его в бок, снова опрокидывая. Мужичок барахтался как упавшая черепаха, не в силах даже завести руки за спину, чтобы оттолкнуться от пола. Рефери отсчитал десятку и поднял Михаилу руку.
Михаил выдохнул. У него не было этого животного азарта, который вскипал внутри Аурелии при приближении победы, и она уже не могла остановиться. Михаил запрокинул голову и, выдернув руку из крепкой ладони невысокого рефери, спрыгнул с арены и вернулся в раздевалку. Он здесь за деньгами, а не за тем, чтобы устраивать шоу.
“Хотя стоило бы”, подумала Аурелия. Огромная часть аудитории здесь именно за шоу. Нужно поговорить с ним позже об этом. Она почти нутром почувствовала, как разочарование срезонировало внутри сидящих вокруг нее людей. Они ожидали кровь, жестокие удары, настоящую мужскую борьбу, но получили лишь… То, что получили.
— О, он так быстро убежал, — протянула женщина и выпрямилась. — Надеюсь, следующий бой будет поинтереснее.
— Боюсь, я вынуждена вас оставить, — сказала Аурелия, поднимаясь с широкий скамьи. — Забрать мой выигрыш и моего воина домой.
— «Твой воин»? — спросила женщина. — Скажи ему, что нам нужно шоу, а не…
— А ему нужны деньги, — грубо оборвала собеседницу Аурелия и приподняла платье. — И мне тоже. Спасибо за компанию.
Первая женщина мило попрощалась с ней и дружественно помахала. Аурелия подарила ей улыбку и кивнула. Она вылезла из скамей и прошла к кассам. Она предъявила мужчине документ, подтверждающий ее ставку, и почти сразу же получила свой выигрыш – толстенькую стопку разномастных купюр, смотанных ленточкой и две стопки монет. Аурелия взяла деньги, сложила в предоставленный ей бумажный пакет и вышла к раздевалкам. Оттуда вскоре появился Михаил: уже одетый, в куртке, с рюкзаком и при деньгах.
***
Михаил сидел в небольшой гостиной снятого для Аурелии дома. Два кресла, теплый свет, фальш-камин, ворсистый коврик и шуршащая газета, в которой он искал новости о главном событии Хейята. Оно было настолько громким и ярким, что облетало буквально всю Та-Кемет и светилось в каждой газете.
«Каждый мужчина жаждет вырваться из матриархата», гласила статья в прошлом году. В этом должно было быть что-то похожее, потому что Хейяты никак не могли усвоить, что не всем мужчинам хочется брать на себя ответственность, не все из них хотят быть сильными и независимыми, им вполне приятно быть на побегушках у женщин. Некоторые, Михаил знал таких лично, получали удовольствие, исполняя приказы Аурелии.
«Знал», всплыло в его голове. Всплыло и отразилось какой-то нездоровой болью в сердце. Парочка его сослуживцев с таким упоением наблюдали за движениями Аурелии, с таким рвением исполняли каждый ее приказ… А теперь они все мертвы, и он даже не потратил и секунды, чтобы их оплакать.
Михаил вдруг почувствовал себя виноватым. Последний месяц он почти круглосуточно находился под воздействием мадри, и на чувства и эмоции вообще не оставалось времени. Нужно было защитить Аурелию, а не горевать по погибшим сослуживцам. «В конце концов, они умирают каждый день», говорил он себе, мол это не так уж и страшно.
Теперь они здесь – на большом Тигардене, в домике на окраине Даалима, у них есть теплая постель, горячая еда и небольшое состояние, и, кажется, время пришло. Михаил отложил газету, уперся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях.
Но слезы не пошли. Он горевал и жалел, но плакать не мог. Глаза намокли и покраснели, но из них так и не пролилось ни единой слезы облегчения. Когда Михаил поднял лицо с ладоней, Аурелия тихо сидела на соседнем кресле и, спрятав под себя ноги, пила из кружки чай. Вторая стояла на столе, газета была осторожно сдвинута в сторону.
Михаил вытер намокшие глаза, откинулся на спинку кресла и перевел взгляд на Аурелию. Не верилось, что они теперь равны. Оба в статусе беженцев.
Стоило сделать документы.
— Чем занимаешься? — спросила Аурелия.
— Читал газету, — сказал Михаил. — Потом хотел поплакать. Не получилось.
— Над чем поплакать?
— Ну, знаешь, — он качнул головой. — Все мои сослуживцы мертвы, мой дом разорен, и нет мне дороги обратно… Тебе тоже есть над чем плакать.