— Я знаю, — спокойно отзывается тот. — Спасибо, нии.
Тойя ухмыляется, вновь закрывая глаза и устраиваясь поудобнее:
— Спи, давай, паршивец.
Спустя пару мгновений рядом раздаётся шорох, и старший слышит, как мелкий точно так же вытягивается на постели, закидывая руки под голову.
Беловолосый снова усмехается.
Столько лет прошло, но Шото всё ещё подражает ему. Может быть, и не осознанно, но очень явно.
— Мелкий, — осторожно зовёт Тойя. — Спишь?
В ответ раздаётся тихое сонное фырканье – без малейшего намёка на недовольство, – а следом за этим такой же сонный голос:
— Нет.
— Помнишь, ещё до того, как я попал в больницу, ты сильно обиделся на меня из-за того, что тебе наговорил отец?
— Угу, — отзывается брат. — Я должен был сразу понять, что он врёт. Прости.
Тяжёлый вздох.
— Он не соврал. Я действительно тебя ненавидел, — тихая, больная усмешка. — Даже находиться рядом с тобой не мог.
Негодующее фырканье, несильный тычок кулаком в плечо и раздражённое:
— Что за чушь, нии? Если это попытка слиться с завтрашнего ужина – не получилось.
Беловолосый открывает глаза и поворачивается на голос.
— Это правда, Шото. Фую и Нацу скажут тебе то же самое – меня тошнило от тебя. Серьёзно.
Мелкий замирает, озадаченно хмурясь. Рассматривает беловолосого, по-видимому, ожидая, когда тот рассмеётся, подтверждая, что это только розыгрыш.
— И что ты хочешь, чтобы я на это ответил? — наконец, тихо отзывается разноглазый.
Тойя ведёт плечом.
— Хочу, чтобы ты понимал, что я не такой, каким ты меня видишь. Хочу, чтобы ты знал обо мне больше.
— Для чего?
— Чтобы не разочароваться потом, как когда-то я разочаровался в отце.
— О чём ты?
И Тойя рассказывает всё с самого начала – с той самой фразы «засунь обратно». Смотрит в глаза младшего брата, продолжая говорить, и совершенно не подбирает слов – говорит, как думал когда-то. Его буквально выворачивает этими воспоминаниями наизнанку, ведь помнит абсолютно всё, в деталях.
А затем резко замолкает. Молчит и мелкий.
Тойя поднимается, хватая с прикроватной тумбы пачку, и прикуривает сразу же, даже не успев открыть окно. Успевает выкурить ещё две, когда сзади раздаётся тихий и очень грустный голос:
— Даже представить не могу, каково тебе было, когда, едва вернувшись домой, ты увидел, что отец как будто бы даже и не заметил твоего отсутствия. Что тренирует меня, как ни в чём не бывало.
Печальная ухмылка касается губ Феникса.
Опять оправдывает старшего брата. С ума сойти. Он только что наговорил столько мерзостей разноцветному, не таясь рассказал всё, что происходило тогда, а Шото воспринял лишь хорошее. Вот бы и Тойя так мог. Было бы здорово.
— Я ничего от него не жду уже лет с десяти, так что, — он быстро оборачивается и неопределённо пожимает плечами. — Мне было всё равно.
Шото поднимается, медленно бредёт к брату и, замерев возле него, заглядывает в лицо:
— Почему ты не злился на меня?
Тойя снова пожимает плечами:
— Я даже не знаю, когда перестал ненавидеть. Откуда мне знать, почему не способен злиться на тебя или сказать «нет»?
Подросток тихо вздыхает и переводит взгляд за окно, рассматривая тёмную улицу. Зябко ёжится и складывает руки на груди, а потом так же тихо заговаривает снова:
— Ты знал, что от тебя раскалённым железом пахнет? — коротко оборачивается и, получив отрицательное покачивание головой в ответ, вновь смотрит в окно. — Раскалённым железом, немного чем-то горьким, как кофе, и, кажется, даже чем-то горючим, как газ в плите. А ещё у тебя температура выше, чем у меня или кого-то из домашних. Даже после того, как мы с тобой выяснили про вторую причуду, ты всё равно был горяче́е.
— Не знал.
— Угу. А знаешь, что гораздо интереснее?
— М?
— То, что я помню эти ощущения, сколько вообще помню себя. Чаще, чем могу вспомнить лица мамы, Фуюми, Нацуо или отца, — Шото снова смотрит прямо в глаза старшего. — Может быть, ты и считаешь, что ненавидел меня, но присматривал за мной. Всегда был рядом, сколько себя помню. По крайней мере, больше, чем кто-либо в нашей семье.
Тойе нечего на это ответить.
Мелкий же продолжает:
— Фуюми сказала, что я первым делом назвал твоё имя.
Хмыкает.
— Не совсем. Ты сказал «Тья».
— Что?
— Ага. Я тогда так хреново спал, а ты ещё и как нарочно ультразвуком взвизгнул на всю кухню, лупася руками по столу, — старший устало смеётся. — И успокоился только, когда я подошёл и руку тебе дал.