— Но ты уверен, что она сможет быть здесь?
Тойя замирает, не донеся сигарету до губ. Медленно – очень медленно – парень переводит взгляд на Энджи и пару раз непонимающе хлопает ресницами.
Что?
Чего, блять, простите?
— Что? — только и переспрашивает Тойя.
И впервые видит, как смущается отец, объясняя, что заходит к ней не так часто и не знает, как она себя поведёт с детьми. Рассказывает, что она всё ещё не смотрит на него и только лишь отвечает на вопросы, но никогда не заговаривает сама.
Парень выбрасывает окурок и снова потирает лицо.
Блять. Вот нахуя это ему, объясните? Зачем он снова лезет во всё это дерьмо? Какого чёрта ему тут надо? В прошлый раз не всё отхватил что ли, или как вообще? Да и ладно он – младшие, блин, только-только оправились от чокнутой матери и деспота-отца. Фую больше не плачет, по словам разноцветного, Нацу стал разговаривать с отцом, да и Шото тоже гораздо спокойнее, перестал дёргаться по любому поводу.
Тихо выдохнув, парень отнимает руки от лица, суёт их в карманы и, осмотревшись, нехотя возвращается взглядом к отцу.
— Я должен был спровоцировать её. Последнее, что она видела сама – как я горю вместе с тобой и тренировочной площадкой, — пожимает плечами. — Но всё было спокойно. Только начала реветь, когда показал обе причуды, вроде даже бросилась круги по комнате нарезать, но довольно быстро успокоилась. Никаких истерик или паники.
Тихий вздох отца.
— Тогда я… я поговорю с ней.
И выглядит так, как будто спрашивает разрешения. Да вашу ж мать-то, а.
Тойя кивает:
— Только рожу свою зверскую не строй и не ори.
Отец серьёзно кивает и, вдруг, торопливо заговаривает, когда телефон беловолосого пищит, уведомляя о скором прибытии машины:
— Тойя, ты, — Энджи нервно сглатывает и продолжает. — Твоя комната всё ещё... твоя.
Ступор.
Раньше для детей делали кучу разнообразных игрушек – каждая компания хотела чем-то выделиться, удивить, привлечь покупателей. И вот знаете, была такая игрушка – обезьянка, бьющая тарелками. Она задорно подпрыгивала и наяривала звенящими плоскостями от души. Так вот, у Тойи сейчас возникло ощущение, что кто-то очень заботливый поставил позади него вот такую же обезьянку, но гораздо большего размера, и мартышка теперь ебашит тарелками ему по башке. Так парень не охеревал ещё никогда в своей жизни.
Серьёзно? Отец зовёт его обратно домой? Да вы шутите. Остановите землю, он сойдёт.
— Послушай, — начинает Тойя. Откуда-то берётся странная неловкость и желание говорить мягче, чем стоило бы. — Я… спасибо. Правда, спасибо, что спустя двадцать четыре года заметил меня и вспомнил, что у тебя есть ещё один сын, — сдержанный выдох в попытке успокоить зарождающееся раздражение. — Но я прихожу из-за младших. Они по какой-то совершенно неведомой причине хотят видеть меня именно здесь, и поэтому прихожу. Я не хочу возвращаться, мне не нужны ни ты, ни мать – вы оба плевать хотели на нас всех, на то, каково нам пришлось из-за того, что ты с катушек слетел, помешавшись на мечте быть первым, а она позволяла тебе делать с нами всё, что заблагорассудится.
— Тойя…
— Я не злюсь – больше нет. Мне важно, чтобы с младшими всё было в порядке. И, — беловолосый заставляет себя продолжить: — Я знаю, что ты стараешься всё исправить – вижу по ним, что ты меняешься, пытаешься быть лучше. Но со мной не прокатит, знаешь. Мне ты нужен был тогда, в мои восемь, когда я не знал своей причуды. Когда кто-то должен был сказать мне, чтобы я прислушался к себе, почувствовал её. Но этого не произошло. Лишь несколько лет спустя, когда я едва не погиб, когда до смерти напугал мать и младших, мне сказали об этом. И знаешь, кто это был? Знаешь, кто проявил мою вторую причуду? — Тойя устало усмехается, впрочем, без былой злобы. — Шото. Разноглазый паршивец просто баловался со мной. Таскался за мной хвостиком, делал всё, как я, трещал без умолку и повторял «нии-сан, ты – лучший брат на свете», прикинь? — шмыгает носом, сдерживая слёзы воспоминаний. — Мелкий раз за разом наблюдал за тем, как я использую причуду, потом растерянно смотрел на свои ладошки со льдом и огнём и спрашивал, почему не использую лёд. Я каждый раз повторял ему, что у меня только одна причуда – пламя, а Шото спорил. Упрямо фыркал, мотал головой и – не поверишь – рассказывал, как чувствует свои причуды. Младший брат учил меня слышать самого себя, Энджи, — парень запускает пятерню в волосы, отводя их назад, и продолжает с необъятной гордостью: — Он переспрашивал: «Но, если у тебя – одна, то почему у меня – две? Так не бывает, нии, я ведь похож на тебя. У тебя две причуды. Покажи вторую. Ну, пожалуйста, мне очень интересно»... Я чуть с ума не сходил. В меня никто так не верил, как он. Фую и Нацу привыкли ко мне, немного побаивались из-за того, что слишком сильно напоминаю тебя, а вот Шото видел во мне именно брата. Нуждался во мне. С какого-то хрена решил, что я – охуительный пример для подражания, — весело фыркает, всплёскивая руками. — А мне было девять, и я попросту не мог сообразить, что, нахрен, делать с этим мелким беззубым разноцветным червяком. Он постоянно лез ко мне, чего-то требовал, привлекал внимание. И, в конце концов, я сдался. А потом и с причудой – прислушался к нему и понял, что во мне действительно есть что-то ещё, кроме адского пламени. Так что однажды мы тренировались, когда тебя не было, и, — Тойя вытягивает левую руку и раскрывает ладонь, медленно покрывающуюся изморозью.