— Кто?
— Нет, — ответил Даггар, — пусть меня поглотит земля, если я доверюсь кому-нибудь в Ланнеране, пока не узнаю, какое проклятье лежит на вас!
И тень улыбки прошла по губам ланноранца. Какая-то неумелая, словно он отвык улыбаться, словно губы его сопротивлялись улыбке.
— Ты знаешь наше проклятье, Ранас. Мы убили того, кто должен был всех спасти. Не только нас, но и прочих жителей мира. И за это мы прокляты и обречены. Вы победили тогда, — сказал он угрюмо. — Ты сам знаешь: мы дрались не хуже, чем вы. Но судьба от нас отвернулась, и не было нам удачи, потому что мы замарали себя. Наши боги ушли от нас, оракулы безмолвствуют, и ночная смерть…
Он вдруг замолчал, и Даггар поглядел на него с любопытством:
— Что-то не то ты говоришь, Тингел! Наказывать целый народ за грехи правителей? Бить дитя за то, что его отец согрешил?
— Мы — не дети, Ранас! — гордо ответил Тингел. — Мы — свободные граждане Ланнерана! Если правители наши сбились с пути, у нас есть право и сила их образумить. Мы не сделали этого, даже не попытались — и потому мы разделили их грех! Мне стыдно, — сказал он, — что ты видишь нас в таком унижении, и теперь я рад, что больше ты меня не увидишь.
— Почему?
Тингал глядел на него и улыбался. Та самая бесстрашная, насмешливая улыбка, что живет на лице ланнеранца и в смертный час.
— Потому, что я наверняка умру этой ночью. Наше проклятие убивает, Ранас, особенно тех, кто вздумает о нем говорить.
— Я могу помочь тебе?
— Нет, — сказал он спокойно, — помочь мне нельзя. И не вини себя, — сказал он, — я делаю то, что хочу. Наконец я чувствую себя человеком, а не тварью, воющей в смертном страхе. Слушай, как это было, — сказал он. — Сначала вы победили нас. Это было тягостно и постыдно, но пока ланнеранец жив — он жив. Мы еще были людьми, хоть и знали свою судьбу, хоть и знали свою судьбу. Потом исчезло море и пересохли реки, разрушилась торговля и поля почти перестали родить. Мы скудно жили — но все еще были людьми. А потом пришла ночная смерть. Просто смерть, — сказал он, — невидимая и неслышная. Она входит в любой дом и уносит, кого захочет, и нет от нее ни заклятия, ни защиты. Сначала она уносила Соправителей и старших жрецов Светлого храма. Потом всех, у кого была хоть какая-то власть. Потом тех, у кого была сила и ум, кто мог бы воспротивиться — даже судьбе. И тогда мы умерли, Ранас. Мы перестали быть людьми. Мы стали просто сухой травой, которая ждет пожара. Кто нами правит? — спросил он себя. — Я не знаю, Ранас. Нет никакой власти. Мы просто ждем своей смерти и делаем, что велят.
— Кто?
— Черная сволочь, — ответил Тингел. — Слуги проклятия и вершители зла. Ладно, — сказал он, — твоя очередь, Ранас. Кто позвал тебя в Ланнеран?
— Тот, кому досталась от Энраса Долг и Судьба. Тот, кто может спасти нас… если захочет.
А к вечеру Дом Рансалы стал похож на Рансалу. Запустенье на месте величия — и несколько комнат, где можно жить.
А ночью Майда вдруг стиснула руку Даггара. Он проснулся мгновенно и молча и почувствовал страх. Не ее и не свой — просто страх, что стоит в стороне и смотрит на глядит на тебя убивающим взглядом.
— Брат, — тихонько сказала она и вошла в него. Словно сошлись две половины души, сомкнулись две половины рассудка; они сошлись в одно двуединое существо, защищенное самой своей полнотою.
Они лежали, безмолвно держась за руки, а смерть, не спеша, подползала к ним. Незримая, бестелесная смерть; она сгущалась вокруг, она висела над ними, и только невидимый панцирь их любви был их единственной защитой.
— Пусть небо откроется Тингелу, — тихо сказал Даггар, и Майда ответила чуть заметным пожатием.
А смерть, свирепея, бродила вокруг, прорывалась то холодом, то короткой болью, но их двуединое существо, наполненное мраком, разрывает его перед лицом руками, раздвигает локтями, протискивается в разрыв, и в разрыве виден клочок голубого неба…
Забрезжил тусклый рассвет — и смерть ушла. Уползла куда-то в темную нору, и они заснули, прижавшись друг к другу. И сон им снился один и тот же — у них всегда были общие сны.
Разбудил их Риор, постучавшись в дверь, потому что явился Торкас. Он был облачен в коричневый плащ болорца, и, когда он сорвал повязку с лица, они сразу поняли: это Другой. У него были древние глаза, полные тьмы и тяжелой силы, и в движениях упругая хищная сила; он ходил по комнате и молчал — беспощадный, могучий, но почему-то не страшный — и они покорно водили за ним глазами, ожидая, пока он заговорит.
— Этот проклятый город воняет смертью, — заговорил он, наконец. — Ты не жалеешь, что сюда явился?
— Нет, — сказал Даггар, — пока не жалею. Но уже немного боюсь.
— Знаю, — сказал Другой. — Я почуял. Это не каждую ночь, Даггар. Не так уж он силен.
— Кто?
Другой поглядел на него. Острый холодный огонь блеснул в темноте его глаз — холод остро отточенной стали, возникшей из ножен. И — погас, потому что вдруг появился Торкас. Спутать нельзя — они совсем не похожи, словно у них на двоих не одно лицо.
— Прости, — сказал Торкас, — я ворвался, как зверь, и даже не приветствовал вас, как должно. Тайд с тобой? — спросил он с тревогой, и Даггар невесело усмехнулся.
— Еще бы! Он гнал нас сюда, как скотину в хлев!
— Рана у него открылась, — сказала Майда, — но здесь я смогу его подлечить.
— Спасибо! — ответил Торкас и улыбнулся. У него была ясная молодая улыбка и веселые даже в усталости молодые глаза. Он спросил позволения и отправился к Тайду, и, когда он ушел, Даггар привлек Майду к себе, и они застыли в молчаливом объятии, чувствуя, как сердце бьется о сердце и согревается в жилах озябшая кровь.
Завтрак был скромный — из дорожных запасов, и за столом им никто не служил. Торкас был прост и ясен — не то, что в Рансале, и потому Даггар спросил у него:
— Торкас, а кто он такой — тот, что в тебе?
— Не знаю, — ответил Торкас спокойно. — Бог, наверное.
Даггар усмехнулся.
— Открыть тебе страшную тайну, Торкас? Нет никаких богов. Есть только земля и небо. То, что в небе, и то, что на земле.
— Не все ли равно, как называть то, чему нет названия? — ответил Другой. Этого не уловить: было одно лицо — стало другое. И даже голос иной: жесткий, отрывистый, властный. — Не то, что есть в небе, и не то, что есть на земле. Даггар, — сказал он, — я хочу, чтобы ты задавал вопросы. Это опасно, — сказал он, — но я буду рядом с тобой.
— Охота с живой приманкой? Мы, Ранасы, считаем ее неблагородной.
— Как охотники или как приманка?
— Ладно, — сказал Даггар. — Какие вопросы и кому я должен их задавать?
В серую духоту тяжелого дня вышел Даггар из дому. Он да Риор — Лонгар остался с Майдой, а Торкас-Неведомый вдруг исчез. Это он ловко проделал: был в двух шагах и растаял — серая тень, ушедшая в серый день.
Только пять имен назвал ему бог. Ладно, пусть будет бог, подумал Даггар с усмешкой. Не то, что есть в небе, и не то, что есть на земле. Андрас, сын Линаса, один из Двенадцати. Последний из Двенадцати, подумал Даггар, и долго ли он проживет после нашего разговора? Не думаю, что я стану о нем сожалеть.
Старик он был, этот Андрас, но я его вспомнил. Я видел его на площади, когда мы заставили их преклонить колени на месте, где умер Энрас. Тогда он был не старше, чем я теперь, а значит, не миновал даже шестой десяток.
Седой, как соль, весь высох, и жалкая плоть едва одевает могучие кости. Погасший взгляд и надтреснутый голос…
Ну вот, все сказано, как подобает: приветствия, славословия, вопросы, приветы, и можно, наконец, начинать разговор.
— Время вражды ушло, — сказал Даггар, — и гнев догорел до пепла. Теперь, когда мои глаза не залиты кровью и могут видеть, что есть, я все-таки хотел бы понять, что с нами случилось. Зачем Ланнеран и Рансала стали врагами? Зачем мы в ненужной войне истратили время и силы? Зачем погибаем теперь?