Так и повёл зачистку, щедро используя гранаты. Взял пять карабинов Мосина, два ДП, всё с боезапасом, два ящика с ручными гранатами, опять РГД-33. Своевременная находка: ранее найденные гранаты я уже почти все использовал, не экономил. Набрал также немало короткоствольного оружия, ну и других трофеев. В одной из комнат, выходившей окнами на другую сторону, на двор, были складированы два десятка вещмешков, тут диверсанты скапливались. Я им шесть гранат кинул и все вещмешки и другие трофеи забрал. Потом гляну, что там внутри.
Когда я выбрался, из здания НКВД уже выносили раненых. Все три машины были побиты пулями, одна дымила, догорая. Пойдём пешком. Бойцы НКВД видели, как я выбираюсь из того же окна и подаю сигнал табору, и насторожились, но расслабились, опознав гражданских из своих.
Я подбежал к командиру (аж с ромбом, майор госбезопасности), представился и сообщил, что, выбравшись из крепости, иду на соединение со своей дивизией. Вид у меня был лихой и боевой: винтовка за спиной, пулемёт в руках, на голове – бинты. Сообщил, что диверсантов в здании напротив в живых больше нет, но подходят ещё, надо уходить.
Майор, раненный в плечо и уже перевязанный, искренне поблагодарил меня, и мы выдвинулись. Я шёл в головном дозоре. Всех мужиков из гражданских, их шестеро было, привлекли к переноске раненых. Когда мы уходили, здание НКВД горело: сами подожгли, что-то секретное уничтожали.
Дальше как-то так, без стрельбы и проблем, мы оказались на окраине города и направились по полю прочь, стараясь двигаться как можно быстрее, почти бежали. Видели на дороге танки, лёгкие Т-26, некоторые стояли и дымились, другие двигались к городу. Люди же радовались, некоторые даже говорили, что зря из города ушли, мол, снова советская власть вернулась. Фантазёры, больные люди, живут в сказочном мире. Ну да, вон уже отходят под огнём артиллерии, и самолёты появились.
Пришлось нам побегать, пока ближе к трёх часам дня мы не нагнали своих. Нас встретил заслон и сопроводил к штабу 43-го танкового полка 22-й танковой дивизии. Тут недалеко расположился санвзвод, и всех раненых направили к медикам, да и гражданских туда: отправят в тыл, если транспорт будет. С сотрудниками НКВД быстро разобрались, выдали машину и отправили их в тыл, парни прощались со мной, некоторые даже обнимали. А меня, опросив, отправили в сторону моей дивизии, сообщив, где стоит ближайшее её подразделение. Тут рядом совсем.
Кстати, когда мы в пути отдых устроили (детей много было, а они устают), я майору госбезопасности доложил, что нашёл убитого командира, у которого обнаружил много удостоверений, диверсант, наверное. Рассказал о стрелке-инвалиде, как закидал его гранатами. Документы передал майору, он их изучил и подтвердил: все фальшивые.
Профессионализм в майоре возобладал над усталостью, и он снял с меня показания. Я рассказал всё с момента, как покинул крепость: как спас от бандитов семью красного командира, как видел убитых у машины (документов там не было, бандиты забрали, скорее всего, для отчётности), про убитого инвалидом диверсанта в нашей форме.
А теперь бегом к дивизии, среди своих спокойнее. Может, кому покажется странным, что после стольких лет в тюрьме, с пытками и жёсткими допросами, я безоговорочно на стороне своих. По идее, я на сторону немцев перейти должен в жажде мести. Поясню: я за Родину воюю, а не за Советский Союз. Данное противоречие в этой войне было проблемой для многих бывших белых офицеров, желающих воевать за Родину, но не за большевиков. У меня, как видите, та же беда.
Отбежав в сторону, я спустился в овраг, к роднику, напился и, устроившись в кустах, стал чистить всё оружие, которым пользовался сегодня, снаряжать диски и обоймы, при этом продолжая обдумывать ситуацию, в которой оказался. Так вот, Родина для меня не пустой звук, за неё и буду воевать, а Советский Союз как государство – мой истинный враг. Сам бить его не буду, но и помогать теперь тоже не стану. Прощать – это не ко мне. А за Родину воевать – легко, да, хочу и желаю. Союз рухнет – да наплевать, главное – Родина. Вот такой выверт сознания.
А к немцам я не пойду, как бы ни ненавидел руководство Союза и само государство. Я, конечно, за столько лет серьёзно изменился, теперь я не тот циничный, злобный старикашка в молодом теле, каким был в первом перерождении, но принципы свои не нарушу. А развеяться вот так, после стольких лет тюрьмы, очень хочется. Дам свободу душе, хоть злость и ненависть сброшу, пусть не на тех, кто меня держал, а на немцев.