Диктор сидел бледный, глядя на меня с ужасом. Да, такое выпускать в эфир точно нельзя. А я продолжал:
– Ещё они имеют преступный приказ попавших в плен евреев, политработников и сотрудников НКВД расстреливать на месте и выполняют этот приказ от и до. Так вот, я считаю, за своих всегда нужно мстить. Солдат СС я не беру в плен с начала войны, насмотревшись на их зверства. С начала войны моё подразделение набило их уже с две тысячи.
Мы двинули по следам ушедшей моторизованной колонны, натворившей это, и обнаружили её в пяти километрах, где они встали на ночёвку на берегу озера. Был вечер. С командирами бронемашин мы провели пешую разведку, и я распределил цели. Немцы позволили нам подойти вплотную: до этого мы захватили их грузовик с продовольствием, и эта трофейная машина шла впереди, вот они нас за своих и приняли. Их оказалось не так много, около трёх сотен нелюдей (а людьми их не назвать) насчитали. Это была моторизованная рота дивизии СС «Рейх» при трёх танках, пяти бронетранспортёрах и двенадцати грузовиках.
Сблизившись, мы ударили. Первым делом – по танкам, из пулемётов – по пехоте, потом – по бронетранспортёрам и грузовикам. А местность открытая была, уйти некуда, от пули не убежишь. Кто-то в воду прыгал, только пули и там доставали. Озеро небольшое, так красным от крови стало. С нами был грузовик со стрелками, пятнадцать бойцов. Когда мы закончили, они прошлись и нашли почти два десятка раненых эсэсовцев, которые сдались в плен. Но я за месть: око за око и зуб за зуб.
Мы слили бензин с разбитых немецких машин, облили немцев и подожгли, наблюдая, как бегают живые факелы. Знаете, среди наших руководителей есть такие люди, что говорят: мол, не повторяйте за немцами, будьте людьми. Я считаю, что они неправы. К таким нелюдям отношение должно быть такое, какого они заслуживают. Не были эти руководители на войне, не видели всё то, что видел я, иначе не говорили бы такую ересь. С нами был политрук из штаба дивизии, молодой парень, так он там, у уничтоженного санитарного обоза, разом поседел, а ему было, как мне, двадцать пять лет. Он всего сутки как на войну прибыл, первый бой у него.
Закончилось всё тем, что мы, убедившись, что выживших немцев нет, забрали трофейную технику – три грузовика и бронетранспортёр – и вернулись в расположение дивизии, где отдали в медсанбат предназначенное немецким офицерам продовольствие: вино, колбасы, сыры и шоколад. По пути расстреляли случайно попавшуюся нам гаубичную батарею. Артиллеристы частью погибли, частью разбежались, а орудия были уничтожены: дали бронебойными по казённикам, и они теперь годились только на металлолом. Вот за уничтожение моторизованной роты и батареи я и был награждён орденом, а мои бойцы и командиры – медалями.
А за девчат-медсестёр мы отдельно отомстили. На войне такое правило: если наших раненых и медиков побили, наши обязательно сравняют счёт. Через два дня мы обнаружили пункт сбора немецких раненых, навели артиллерию и ударили. Никто не выжил. Око за око. А по боевому журналу записали уничтожение миномётной батареи. Это и есть правда войны. За своих нужно мстить всегда.
Диктор нервно сглотнул, но всё же повёл нашу беседу дальше. А потом я спел, задушевные песни были. Выложился полностью и видел: людям понравилось.
Попрощавшись, я покинул дикторскую, вернул инструмент местному сотруднику и встретил Огафова, который спросил меня с задумчивым видом:
– Это правда? Про обоз?
– Да, двадцать две повозки. Никто не выжил. Девчат семь было, молодые, ещё не целованные. Обоз двигался по ночам, а обнаружили их на днёвке в небольшой роще, где они прятались, там и раскатали. Для успокоения скажу, что было ещё с десяток санитарных обозов, и они благополучно перешли к нам. Разведка помогала, специально их искала.
– И политрук поседел, – покачал головой Огафов.
– Зрелище то ещё было, – вздохнул я и тряхнул головой, прогоняя воспоминания. – Он застрелился. Когда мы вернулись, написал рапорт и застрелился из своего нагана.
– Жуть какая.
– Да слабак он, – отмахнулся я. – Идём в буфет, поужинать хочу.
В буфете мы заказали чаю с печеньем, другого ничего не было, закончилось. Пили чай и общались, но войны уже не касались, говорили только о песнях. Пообещал, что как буду снова в Москве, загляну. Только вряд ли мне позволят петь, разве что в узком кругу: генералы на публике не выступают. Если только пластинку записать, а то и не одну.
Покинув здание радиовещания, я направился к гостинице. Тут не так далеко идти, за полчаса дошёл. А в гостинице меня уже ждал нервничающий незнакомый капитан. Меня срочно повезли в бронетанковое управление, где выдали приказ о назначении командармом, новое командирское удостоверение, приказы о формировании армии в тылу у немцев, печати и бланки, бумагу серьёзную, с помощью которой я любого мог нагнуть и заставить мне подчиниться. Форму тоже уже приготовили, но один комплект.