Знаковым событием в русской культуре в связи с изменившимся общественным отношением к ростовщичеству становится выход романа Достоевского «Преступления и наказания». Вспомним строки из него: «Славная она", - говорил он, (о старухе- процентщице) - у ней всегда можно денег достать. Богатая как жид, может сразу пять тысяч выдать, а и рублевыми закладами не брезгует. Наших много у нее перебывало. Только стерва ужасная...» И он стал рассказывать, какая она злая, капризная, что стоит только одним днем просрочить заклад, и пропала вещь. Дает вчетверо меньше. Чем стоит вещь, а процентов по пяти и даже по семи берет в месяц.
Я бы эту проклятую старуху убил и ограбил, и уверяю тебя, без всякого зазора совести... Смотри: с одной стороны глупая, бессмысленная, ничтожная, злая, больная старушонка, никому не нужная, напротив всем вредная, которая сама не знает, для чего живет, и которая завтра же сама собой умрет... Убей ее и возьми ее деньги, с тем, чтобы с их помощью посвятить себя потом служению всему человечеству... Да и что значит на общих весах жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки? Не более как жизнь вши, таракана, да и того не стоит, потому, что старушонка вредна. Она чужую жизнь заедает».
Ростовщик начинает рассматривается русским обществом более глубоко как человеческое и социальное зло.
С отменой крепостной зависимости право частной собственности на все виды имущества распространилось и на крестьянское сословие. До 1883 года сохранялись временнообязанные отношения помещичьих крестьян до их выхода на выкуп, а с введением «Положения об обязательном выкупе» они становились собственниками своих наделов только по выплате долгов по ссуде. В 1883 году был принят закон, согласно которому надельная земля при условии погашения долгов по ссуде выносилась на рынок. Результаты такой «демократии» сказались очень быстро: чрезвычайно быстрыми темпами стало развиваться так называемое «кабацко-кулацкое» землевладение, а точнее ростовщичество. И масштаб этого ростовщичества был таков, что в предупреждение социального взрыва в 92-93 годах были приняты серьезнейшие законы, которые вошли в историю как «законы о ростовщичестве».
Власти официально признали, что законы 1883 года реально привели к закабалению сельского населения и, мягко говоря, препятствовали развитию его благосостояния. Законы 1893 года об ответственности за ростовщические сделки крайне интересны. По статье 180-й Устава о наказаниях «сделки на чрезмерно обременительных, несоответствующих местным обычаям условиях, когда взаимодавец воспользовался крайне тягостным положением заемщика», очень строго преследовались в судебном порядке.
Законом 6 марта 1879 г. размер роста предоставлен взаимному соглашению сторон; при отсутствии такого соглашения рост полагается по 6 %. Если условленный рост превышает 6 %, то должник имеет право во всякое время, спустя 6месяцев по заключении займа, возвратить занятый капитал, с тем, однако, чтобы заимодавец был письменно предупрежден об этом не менее, как за 3 месяца. По закону 24 мая 1893 г. о ростовщичестве рост, не превышающий12 %, в год, ни в каком случае не почитается чрезмерным. Когда условие о процентах прямо не выговорено, проценты полагаются только со дня просрочки, а по бессрочным обязательствам - со времени требования (процент умедления). При не определении в заемном акте, заключенном на несколько лет, сроков платежа процентов, они должны быть уплачиваемы ежегодно по истечении года. Срок Займа может быть, по соглашению сторон, продолжен, для чего составления нового акта не требуется.
Постановления действующего русского законодательства о Займах заимствованы из Банкротского устава 1800 г. Змирлов, «Договор найма по нашим законам» («Журн. гражд. и угол. права», 1882 г., кн. 5)
В российской юридической практике проходит ряд громких судебных процессов против ростовщичества. Одно из самых знаменитых судебных дел этого времени - Дело Вадима Бутми де Кацмана, которое вел великий юрист Феликс Кони. Дворянин Вадим Бутми де Кацман, 31-го года, обвинялся в том, что 27 июля 1895 года в селе Цау, Сорокского уезда, Бессарабской губернии, «находясь в запальчивости или раздражении, тремя последовательными выстрелами из револьвера убил купца Ойзера Диманта, т.е. в преступлении об убийстве ростовщика прогоревшим помещиком, с пистолетом в руках спасающим себя от разорения». На суде присяжных адвокат Кони выступил с яркой речью против практики ростовщичества, после которой «Присяжные заседатели после весьма краткого совещания вынесли подсудимому оправдательный вердикт, встреченный шумным сочувствием бывшей на суде публики». Кони говорил: «Началом явилось бедствие, настоящее стихийное бедствие, стоявшее вне их воли и предвидения. Я особенно отмечаю и подчеркиваю это обстоятельство, так как именно в такую минуту должен был появиться и действительно появился миллионер Ойзер Димант. Ссужать небольшие сравнительно суммы за узаконенные или даже несколько повышенные, получаемые вперед проценты он не особенно даже любил. По отзыву свидетеля Степанова, он бывал недоволен, когда должники ему возвращали занятую сумму в срок. Жертва ускользала, оставляя лишь несколько ничтожных перышек в когтях хищника. Димант любил иную добычу... Где-то в Писании превосходно сказано: «Обвиняю не богача, а хищника. Ты богач? Не мешаю тебе! Но ты грабитель? Осуждаю тебя! И богачи, и бедняки равно мои дети!»
Таким прирожденным хищником, жадным именно до кровавой добычи, рисуется в нашем воображении убитый Димант. ...Таким он олицетворяет собою беспощадную, злую стихию, которая столкнулась на одном пути с другой силой, казавшейся и слабой и безвольной и которая, однако же, почти бессознательно, почти против воли своей погубила первую... Впрочем, для человека, который призывает имя Бога, когда хочет разорить кого-нибудь, и клянется самим собой, обещая это выполнить, не достаточно ли собственной злобы, не ожидая достаточного повода? Человек, душа которого живет такими клятвами, не нуждается в оправдании своей злобы. Димант сознавал это отлично».
Тем не менее, российская империя поддерживала ростовщиков, создавая инструменты для принудительного взыскания долгов. Таким инструментом выступала знаменитая «долговая яма», ужас перед которой стал, чуть ли не главной сюжетной основой большинства пьес Островского. Яркое описание «долговой ямы» дает В.Гиляровский: «Здесь (в «яме») сидели жертвы несчастного случая, неумения вести дело торговое, иногда - разгула. «Яма»- это венец мстительной купеческой жадности. Она существовала до революции, которая начисто смела этот пережиток жестоких времен.
По древним французским и германским законам должник должен был отрабатывать долг кредитору или подвергался аресту в оковах, пока не заплатит долга. А кредитор обязывался должника кормить и не увечить.
На Руси в те времена полагался «правеж и выдача должника истцу головой до откупа». Со времен Петра 1 для должников учредились долговые отделения. А до той поры должники сидели в тюрьмах вместе с уголовными....
Помню, я заходил туда по какому-то газетному делу,.. то увидел на крыльце пожилую женщину. Она вошла в контору смотрителя и вскоре вернулась. Я поинтересовался и спросил смотрителя.
Садиться приходила, да помещения нет, ремонтируется. У нее семеро ребятишек, и сидеть она будет за мужнины долги.
Оказывается. В «яме» имелось и женское отделение!
В России по отношению к женщинам прекратились телесные наказания много раньше, чем по отношению к мужчинам, а от задержания за долги и женщины не избавились.
Старый солдат, много лет прослуживший при «яме», говорил мне:
Жалости подобно! Оно хоть и по закону. Да не по совести! Посадят человека в заключение, отнимут его от семьи, от детей малых, и вместо того. Чтобы работать ему. Да, может, за работой на ноги подняться, годами держат его за решеткой. Сидел вот молодой человек. Только что женился. А на другой день посадили. А дело-то с подвохом было: усадил его богач- кредитор только для того, чтобы жену отбить. Запутал, запутал должника, а жену при себе содержать стал...