Ну а звездоход починили мы в лучшем виде! По-людски, по-нашенски, безо всяких ентих штучек. Ну, наперво колеса гребные поставили, как у лучших пароходов. Назади, где дырка была, ща… а, сопло! Так вот, дырку эту для соплей мы заделали, рули поставили… Почему рули? Дак один «лево-право», а другой «вниз-вверх», как у мажеских летучих штуковин. Ну, чин-чином барахло из двигательного отсека выгребли, как же оно, погодь… А! «Аннигилияционный реактор», во как. Барахло и барахло, мажеское вдобавок, если по названию судить. Да барахло, я тебе говорю! А то че оно падает? Топку нормальную сделали, трубу вывели, ну и рубку наладили, не без того. Я там только навигацкие приборы трогать не стал — штурманское дело навигация, не мое. Да и звездоходец пусть уж по привычным приборам, думаю, рулит. А то нарулит… Правда, если уж честно, без мага мы не обошлись. Уж ему помудрить пришлось, как передачу от руля к штурвалу сделать и на приборы навигацкие «е-нер-ги-ю» от топки подавать. Ну и еще кой-чего по малости…
Ну и, значица, с утра пораньше беру я своего гостя — когда проспаться уже успел, а похмелиться — нет: пошли, грю, звездоход твой глядеть. По первому, грю, сорту машину сделали, любо-дорого! Я и экипаж уж подобрал, один-то не сладишь. Ну, привожу я его работу нашу глядеть. Он и глядит, как счас помню. Глядит — и цветами разными идет. Поначалу красный сделался, что твой рак.
Это, грит, чего? — а сам давится.
Это, грю, колесы. Гребсть, стало быть. И труба, обратно же. Там, внутре, топка, а это ейная труба.
А он грит, и чего, грит, колесами гребсть будем? — а сам опять давится.
А я грю, вакум твой гребсть и будем. Сам же поучал, что летать там аки птицы или обратно же ковры и прочая мажеская штуковина нельзя, ехать тоже нельзя, через то что тверди никакой нету, стал быть будем плысть. Плысть и гребсть. Самую, грю, лучшую пароходную машинерию тебе для твоего вакума склепали!
А он молчит. Давится. Зря я человеку похмелиться не дал.
Ну, помолчал он, подавился и грит, мол, ну никак невозможно это, чтобы вакум колесами гребсть.
А я грю: а пробовал кто-нибудь?
Тут он ажно зеленью покрылся, стоит, губами шлепает, и не поймешь: то ли в смех его сейчас кинет, то ли в слезы. Но ничего, в руки себя взял, отдышался и честным делом сказал: никто, мол, не пробовал.
Я так себе разумею, за державу ему обидно стало. Тоже, видать, патриот. За живое его взяло, что никто у них там не додумался.
И вот, значица, собрались мы. До вакуму пришлось на мажеской тяге лететь: дали мне, значица, сосудину специальную и пару заклятиев: как воздушных ляменталей… Ну, еляменталей, разница-то? Ентих самых, короче говоря, оттудова выгнать и до дела запрячь, а потом назад загнать. Так, стал быть, и поехали. Я за механика и рулевого, звездоходец — навроде лоцман и за навигацию ответственный, и кочегары при топке. Двое.
Развели мы, стал быть, пары, и грю я, значица: рули, мол. Куды нам плысть? А у звездоходца моего глаза дикие, как у отравленного. На экраны свои мажеские таращится, аж трясется весь. Мы ж, грит, в вакуме! Точно, грю, в вакуме. Вон, ляментали в сосудину свою попрятались и рожи оттудова корчат. Воздушные они у нас, не вакумные. Так дальше-то, грю, нам куда? Тут начал он что-то там свое кулдыкать: того-сего, световой год, такой год, сякой год, подпространство…
А я ему: ты, браток, на вот, похмелись и пальцем покажи. Карты-то есть?
Карта у его, ясное дело, мажеская. Но ничего, понятная. Ента звездочка там, другая тут, мы — вот, а плыть вон туда.
Ну, грю, ясно все. Вот сначала к той звезде, и за ей прямо направо.
А звездоходец мой мало не деревенщиной обзывается. До той, мол, звездочки тыщу лет ползти — не доползти.
А я ему и грю: ежли с реактором, так точно и за тыщу не доползешь — звездоход твой колдыбнется раньше. А у нас механика надежная, до звезды той на глазок миль двадцать, стало быть, часа за три дойдем. Ну, может, поболе чуть.
Дал, я значица, свисток отходной, и двинулись мы себе ни шатко ни валко. И на что ему столько кнопочек было, не пойму! Я-то все по-нашенски сделал, без вывертов всяких. Штурвал посередке, справа рычаг для скоростей, слева для верху-низу, манометр и от гудка ручка. И чего еще? Любо-дорого!
А большущие енти звездочки, когда близко! Это, я вам скажу, да! Прям как солнце.
Потом свернули мы, и дальше. Только чуть нас евойная механика мажеская, для навигации которая, не подвела. А как дело было? Гляжу я — опять звездоходец мой в цвете переменился. А цвета он менять горазд, доложу я, прям как тропический хам-ящер. Ась? Чего-сь? Хамалеон звать? И маленький он? Ну и бес с ним. Я о чем бишь?.. Ну, сделался мой звездоходец белый весь и аж с просинью. Все, грит, тут-то и конец хитрой нашей машинерии. Рой, грит, нам навстречу летит. Метеоритный.