Отталкиваясь от рыхлой земли, он мчался, делая длинные прыжки, похожий на сильного лесного зверя. Ноздри его раздувались. Аха бежал долго, пока не достиг болота. Голоса позади звучали все громче. Теперь и впереди раздался шум.
Он остановился возле могучего дерева, за которым начинались островки зеленой воды и кочки. Окинув взглядом ствол, вцепился в длинный сук и поднатужился. Сук сломался у основания, Аха упал на спину, тут же вскочил.
Он пошел через болото, к черной кривой коряге, что торчала из покрытого высохшей тиной островка земли. Позади среди деревьев мелькали фигуры. Разбрызгивая теплую болотную воду, Аха добрался до коряги, напоминающей иссохшую руку утопленника-великана, и встал спиной к ней. Жизнь переполняла его, мир потоками счастья вливался в тело через каждую пору на коже, через ноздри и глаза, через все его старые, зарубцевавшиеся раны. Вскинув руки, потрясая тяжелым суком, он закричал, призывая врагов.
Голоса звучали рядом. Матросы со скайвы в измазанной грязью одежде, вооруженные топорами, появились на краю болота. Между ними, хромая, шел долговязый капитан с саблей в руках. Позади отряда медленно ползло что-то серебристое.
Они остановились, услыхав шум сбоку. Аха поглядел туда. Высокий воин в бело-голубом плаще, наброшенном поверх доспеха, вышел к болоту. За ним показался второй, затем третий, четвертый — все несли на плечах двуручные мечи. Предводитель остановился, увидев матросов, что-то прокричал, и капитан выкрикнул в ответ проклятие. Позади него стоял уже большой отряд.
Захлопали крылья, несколько птиц взлетели над кронами. Все повернули головы.
Воины холодного Цеха появились справа от Аха, матросы были перед ним, и теперь слева между деревьями возник сутулый человек в темно-зеленом плаще. Лицо скрывал капюшон. Опираясь на тонкий, поросший мертвыми ветками посох, он неторопливо шел к болоту. Одна за другой из лесного сумрака выныривали фигуры — вскоре их стало столько, что беглец сбился со счета, теперь к островку приближалось небольшое войско.
Капитан отдал приказ, матросы пошли вперед, позади них, поскрипывая, двинулась серебристая машина. Предводитель в бело-синем плаще, пожав плечами, что-то проворчал, и воины с двуручными мечами последовали примеру матросов.
Раздались фырканье и плеск. Аха оглянулся — из глубины болота, разбрызгивая воду, к нему на четвереньках бежали десятки лохматых существ, и позади них, растянувшись длинной цепью, шли люди в мехах.
Лес огласился лязганьем, треском веток, плеском. Множество людей со всех сторон сходились к одному месту. Великий грешник вцепился в корягу, присев, вырвал ее из земли и поднял. Теперь в обеих его руках было оружие. Он оскалился, потрясая дубинками, повернулся кругом.
— Аквадор! — прокричал он, скользя взглядом по приближающимся врагам. — Ради всех моих грехов — ты не оставишь меня!
ДЕМОНЫ С ТОЙ СТОРОНЫ
Владимир Аренев
Ветер не лжет
Всю ночь Иллэйса провела на башне. Слушала пустыню. Куталась в плащ из верблюжьей шерсти и пила терпкий чай. Дышала западным ветром и различала в его тугих, солоноватых волнах тени будущего.
Кровь, много крови. Крики раненых. Дым пожаров.
Потом она дышала ветром, что прилетел с востока.
И южным.
И северным.
Везде было одно и то же.
Скверный год — четыреста семьдесят третий от Первого Снисхождения, двести шестьдесят четвертый от Соовайлового Исхода. Год, когда чашам весов суждено сдвинуться с мертвой точки. Она знала это давно, ее предупреждали, старая Хуррэни, подслеповато щуря глаза, не раз повторяла: «Скоро, скоро…» — замолкала, надолго уставившись в алое пламя, а потом делилась с Иллэйсой сокровенным, сокрытым от прочих. И напоминала: «Ты — моя преемница. Так что готовься». Наконец, пристально взглянув на Иллэйсу (у той сердце стыло от таких вот взглядов), снова замолкала. Будто позабыв о присутствии ученицы, Хуррэни качала головой, вздыхала, зябко поводила плечами, что-то шептала сама себе — тихо, невнятно. Так шепчет ветер, когда поднимаешься на башню и впускаешь его в душу.
Всю ночь Иллэйса слушала пустыню. А утром к оазису подъехали всадники. И вошло будущее — так входит клинок в тело: по самую рукоять.
Всадников было всего трое. Слишком мало для подобного путешествия.
При мысли об этом Иллэйса горько усмехнулась: какие же черные настали времена! Прежде в паломничество к оазису Таальфи отправлялись безбоязненно, твердо зная: никто не посмеет напасть на путников, надевших белые вуали. Теперь же знак этот ничего не стоил, и многие расставались с жизнью, а многие были искалечены на пути сюда. Ибо ослабела десница шулдара: слишком увлекся он установлением своей власти во внутреннем Тайнангине и пренебрег покоем Тайнангина дикого. Здешние кочевники, конечно, не отважились бы нарушить древние запреты, но пестрое отребье — бежавшие от шулдарового гнева предатели и бунтовщики — сбивалось в разбойничьи шайки и рыскало по пустыне в поисках наживы. Кого-то из них рано или поздно настигали кочевники. Кто-то попадал в лапы джиэммонам. Но оставались и такие, которым удалось спастись ото всех, — эти нападали на любого, кто оказывался у них на пути.
Вот и трое всадников, подъехавших к Таальфи, столкнулись с местными душегубами. Один, тощий и лысый, был тяжело ранен, едва держался в седле. Совсем еще мальчик, он облизывал потрескавшиеся губы и надсадно дышал. Другой, седобородый, ехал неестественно выпрямившись, но было видно: это дается ему нелегко. Третий, коренастый, с бородой, едва подсоленной годами, с пышными черными кудрями, был хмур и ожесточен, это читалось во взоре… Иллэйса даже вздрогнула, когда крупные, настороженные глаза сощурились, разглядывая в небесах белокрылого сипа.
Она отпустила птицу и покинула — почти бегом! — башенную площадку. По лестнице сошла в тесную, пахнущую травами комнатку, где дремала Данара. Заслышав шаги госпожи, та вскинулась и неловко улыбнулась:
— Велите накрывать на стол, иб-Барахья?
— После. А сперва пошли кого-нибудь к Восточным вратам. Да, пусть прихватят с собой целительницу: паломники ранены.
Данара изумленно захлопала глазами, согнулась в поклоне:
— Да, иб-Барахья! Все будет сделано, как вы велели.
И наверняка ведь сегодня же растрезвонит подружкам об очередном прозрении своей госпожи! С башни-то Восточных врат не видно.
И неважно, что на самом деле «врата» — лишь неширокий въезд между Прощальным камнем и пальмовой рощицей. Неважно, что Иллэйсе не потребовалось заглядывать в будущее, дабы узнать о паломниках. Это все мелочи, детали…
«Наша жизнь — лишь такова, какой мы ее себе представляем, — учила покойная Хуррэни. — Иб-Барахья редко заглядывает в будущее, чаще судит о нем по признакам, которые доступны всем и каждой. Но не каждая способна правильно их истолковать. Запомни, — добавляла, — иб-Барахья необычна тем, что находится между небом и землей. Служит связующей нитью между людьми и высшими силами. Меняются правители на земле, меняется расстановка сил на небе. Однако нерушимы земля, и небо, и иб-Барахья, что — между ними. Люди не понимают этого, но чувствуют. И ждут от нас истины. И верят, что истина эта стоит дорого. Никогда не разочаровывай людей. Если позволишь им усомниться в твоем могуществе, ты его потеряешь. И тогда уже не будет иметь значения, насколько ты могущественна на самом деле. То, во что верят люди, — это и есть «на самом деле».
С тех пор Иллэйса не раз убеждалась в правоте Хуррэни. Когда люди приходят к иб-Барахье, они ждут откровений, все — и подданные шулдара, и кочевники, и обитатели далекого Запада, что за Мертвыми Песками, и даже ни перед кем не склоняющие головы йор-падды. Все они взыскуют истины — и все они получают то, чего хотят.
Даже если истина оказывается горькой, даже если — убийственной.
Иб-Барахья никогда не лжет. Она может лукавить и может не опровергать чужой лжи. Но если иб-Барахью спрашивают, она отвечает правдиво: то, что ей нашептали небеса своим дыханием — ветром.