И среди них был только один человек — ее брат. Ее слепой, искалеченный брат. И, к горечи сестры, он великолепно вписывался в наступающую армию.
Сбежали последние, самые смелые и глупые стражники, и Хвостик поняла, что осталась на стене одна — как будто только она должна была оборонять город от угрозы.
Но и она не собиралась его защищать.
— Прости, братик, — тихо прошептала она.
К городу неслась орда, несущая ему искупление. Но никто из чудовищ по эту сторону стены не хотел видеть, что из леса вышло добро. Всепрощающее, очищающее и неудержимое.
Сестра это видела. И думала, что не заслужили искупления ни город, ни чудовища внутри него.
Она — точно не заслужила.
ДИТЯ МРАКА
СЕРГЕЙ БУЛЫГА
ДВЕ СОСНЫ
По человеческим законам меня судить нельзя, потому что я не человек. Меня ведьма в ступе высидела, вот как! Самая настоящая ведьма: кривоногая и косоглазая, горбатая. Конечно, я понимаю, нехорошо о ней так говорить, даже если это правда, потому что она же мне вроде как мать родная. Даже не вроде, а на самом деле. И она меня не только родила, то есть высидела, но еще и после обо мне много заботилась: выкормила меня, на ноги поставила и научила ходить, говорить и еще много чему другому, но об этом остальном вам лучше покуда не знать. То есть покуда я вам сам про это не проболтаюсь. А мне пробалтываться есть много о чем!..
Но я осторожный, и этому меня тоже эта ведьма, то есть моя мать родная, научила. Теперь о ней вам все понятно. А кто был мой отец? Сразу честно скажу: я его никогда не видел (или видел, но не знал, что это он), и мать мне про него никогда ничего не рассказывала. Значит, я думаю так, это был какой-нибудь леший. У нас же их сколько хочешь! Бывало, помню, возвращаешься домой, а уже какой-нибудь из них сидит за нашим столом, и почему-то обязательно на моем месте, и выпивает и закусывает. А что! Мать у меня всегда была гостеприимная, у нее всегда был этого запас: мухоморная настойка, очень крепкая, и волчьих ягод миска. Почему-то, я заметил, эти лешие всегда только такое любят.
А меня ни один не любил! Как только в хату зайдешь, так гость сразу рожу воротит. Ну, или если даст, скажем, орехов, так как будто в невозвратный долг. А я, в лесу живя, будто этих орехов не видел! Но ничего, я каждый раз думаю, мне и твои орехи пригодятся! Пойду, сяду к себе в угол, начну эти орехи грызть. И на третьем, ну, самое большое, на пятом орехе гость, как будто шило ему в зад, подскочит — и за шапку, и говорит, что у него дела, на посошок стопарик маханет — и пошел вон! Вот как ему его орехи! Или еще что другое, любой гостинец на это годился. Или, если ничего совсем не даст, я тогда просто сяду, смотрю ему в ухо, смотрю, смотрю…
И он опять подскочит, и начинает собираться, и пойдет. А если буду смотреть в рот, тогда подавится. Бывало и такое. Поэтому гости меня не любили. А мать? А что мать! Она же меня высидела. Я ей был любого лешего дороже, я же это знаю. Она же меня очень берегла.
И доберегла лет до пяти, наверное. Или даже до семи. А точно я сказать не могу, потому что не знаю, не считал. Но дело не в этом. А в том, что…
Да! Вот совсем забыл! А жили мы вот где и вот как: была у нас такая небольшая, но очень уютная хатка в одном укромном месте на полянке, полянка на сухом пригорке. А вокруг болото. Даже прямо гиблая дрыгва, непроходимое, страшное место. Для посторонних, конечно. А я там все с закрытыми глазами знал, на ощупь и на запах различал даже еще тогда, когда мне было этих самых лет пять или семь. И это я не кругами хожу, не надо на меня наговаривать! Сейчас будет самая суть, приготовьтесь.
И теперь так. Было это весной, когда снега уже не было. Вот мать однажды села в ступу и куда-то улетела, а я остался один дома. Я так часто оставался, а она так часто улетала по своим всяким делам, я в них не совался, потому что тогда был еще мал. Я и теперь не суюсь, но уже по другим причинам.
Но к делу! Вот улетела мать, а я остался. День я один, два один, три один…
И стало мне скучно. Эх, думаю, пойду в болото! И пошел. Пошел и перешел через болото дальше к людям, то есть в их людской лес. Я людей и раньше видел, но они мне тогда (как, честно скажу, и сейчас) были совсем почти неинтересны. И тогда было так: я хожу по лесу, собираю себе ягоды, а там тогда было много прошлогодней клюквы. Вижу, люди тоже ходят, собирают. На меня они особенно не смотрят. Ну, думают, мало ли откуда он, может, из другой деревни. Я же был хороший мальчик, а не леший, и брал только клюкву, а не какую-нибудь волчью ягоду, в чем тут меня заподозришь? Поэтому я так среди них походил бы, походил, как и раньше, бывало, хаживал, и вернулся бы как ни в чем не бывало домой.