— Ясь! Ясь! Иди, отнеси батьке в поле!
И дает мне кувшин молока и кусок хлеба. А я у нее ничего не спрашиваю, потому что я и так уже знаю, чую, что хозяин сейчас панское пашет на Кривом Горбыле. И я туда сразу побежал. Прибегаю, и точно: хозяин уже сел под куст и ждет меня. Я дал ему кувшин и хлеба. Он вот так вот усмехнулся и сказал:
— А ты, Ясь, легкий на ногу. Легче всех! Теперь ты всегда будешь мне в поле носить.
Так оно после и было.
Мне еще и всякое другое поручали, и я всегда со всем справлялся. Даже когда наша корова в лес ушла и заблудилась, корову тоже я нашел. Когда мы с ней вернулись, мать заплакала — это уже моя вторая мать, мужицкая, — заплакала и говорит:
— Яська! Яська! Как я напугалась! Я же думала, что вдруг тебя ведьма опять украдет!
А тут нужно вам вот что объяснить: они почему-то поверили, что я их настоящий сын, что я тот самый Ясь, который был у них когда-то, а после ушел в лес за ягодами и там потерялся.
— А после ты вернулся, Яська! — говорила мать.
И отец тоже так говорил. И даже все их соседи. И так это они убедительно каждый раз рассказывали, что я и сам стал в это верить. А мало ли, думал я, а вдруг это правда. Потому что, думал я тогда, если бы моей настоящей матерью была та ведьма, то почему она за мной теперь не прилетает? Я даже однажды вот что сделал: взял и у этой мужицкой, деревенской своей матери спросил, что же мне теперь про эту ведьму думать. И рассказал, про какую, и что это, и как. Эта, деревенская, тогда меня послушав, просто побелела, долго молчала, а после сказала так:
— Не знаю, сыночек. Не могу я тебе ничего плохого о ней говорить. Она же тебя кормила и растила.
Вот так она, эта деревенская, сказала и заплакала, мне стало ее жалко, я ее обнял, стал ее по спине гладить и приговаривать всякие хорошие слова. Она еще поплакала, а после перестала.
А отец, тот никогда не плакал. Во-первых, потому, что он был настоящий мужик. А во-вторых, что ему беспокоиться было нечего, у меня же в лесу другого отца не было. Так что этот, как ни поверни, мой единственный отец. Я его до сих пор очень люблю и каждый день вспоминаю.
А еще я не могу забыть наших панов, господ Войцеховичей. Если просто говорить, то гадкие они были люди. А если говорить сложно, то ничего особенного в них не было. Но зато они очень обрадовались, когда меня в первый раз увидели. Еще бы — дармовой работник. И еще какой! А еще какой я был потому, что, как уже говорил, мог справиться с любой работой. Это все узнали после того, как со мной познакомился господин старший панский управляющий, его звали Галяс. Это был такой человек из подпанской породы, высокий, худой и на один глаз немного косоватый. А еще он был крикливый. И не просто крикливый, как многие, а когда он кричал, то голос у него становился очень визгливый. А я визгливых терпеть не могу. Уже даже не знаю из-за чего, а вот не терплю. А тут еще этот Галяс наорал, то есть просто гадко навизжал, на мою деревенскую мать за ее какую-то мелкую провинность. Мать после этого ходила сама не своя, отцу это было очень неприятно, но он боялся связываться с Галясом. И это правильно, он же был простой мужик, то есть совершенно бесправный и бессильный человек.
А я — это совсем другое дело! И поэтому я решил, что я это просто так не оставлю. А тут еще Галяс сам мне помог — он пошел удить рыбу. Вот еще тоже гадкое занятие — рыбу обманывать. Ну, вы это понимаете, о чем я говорю — про удочку с крючком и поплавком, леской, грузилом и всякой другой ерундой. Городская выдумка! Чтобы чистеньким стоять на бережку, не замочивши ножек. И наши паны на эту удочку, как и на все остальное городское, оказались очень падкие. А подпанки совсем падшие! Как, к примеру, этот вышеупомянутый Галяс. Этот с бреднем в воду не полезет, скотина, а будет стоять на сухом бережку или вообще сидеть, и смотреть на поплавок. Ему же никуда спешить не надо! И вот он сидит и смотрит. Ну и смотри, я подумал тогда. И тоже стал смотреть. Но для него незаметно, потому что из кустов. Но из близи. И вот он сидит и смотрит, и я тоже сижу и смотрю. Смотрю-смотрю, смотрю-смотрю…
И стало у него клевать! Он потянул, а там лягушка. Он удивился и ничего не сказал, отцепил лягушку, насадил свежего червяка, опять забросил…
И опять лягушка! И чтобы долго вам не повторять, сразу скажу, что я тогда ему этими лягушками всех червей перепортил. И я, может, ему тогда и саму удочку тоже переломил бы, а леску намертво запутал…