Артемий судорожно дернул к себе мешок, развязал тесемку и стал бережно выкладывать на пол его содержимое. Доспех белой твердой кожи, усиленный рядами металлических колец. Наручи, наплечники, изящный панцирь, где на белом фоне извивалась едва заметная серебряная вязь — кони, воины, узоры.
Это был доспех ее матери, одной из правительниц далеких северных племен, тех племен, где женщины воевали наравне с мужчинами, а иногда и превосходили их отвагой, да так, что ромейские книжники путали их с Геродотовыми амазонками. Улиас так и называл свою любовь в то короткое лето, что был с ней вместе: амазонка. А она не понимала, ей было не до того, ведь именно в тот год за Истр нагрянули авары, и ее народу пришлось отходить на восток, временами нападая по пути на ближние стойбища косоглазых.
— Так мы ее с твоим отцом и запомнили — полуденное солнце, вереница пеших и конных вдоль берега, телеги с семьями и скарбом. И она — наверху, на холме, белый конь, белый доспех, серебряный обруч на золотых, таких же как у тебя, волосах… Вот он.
Артемий осторожно, двумя руками достал из мешка тонкий венец, опустил его на панцирь и только теперь взглянул Флории в глаза.
Она смотрела сквозь него, не видя, не чувствуя, не плача. Потом скользнула взглядом по его раскрасневшемуся старому лицу и разлепила сухие губы:
— Не трогай мою мать, падаль.
Он отпрянул, будто от пощечины, перевалился на бок, вскочил, бросился наружу, путаясь в длинной ромейской хламиде.
Двое готов все так же лениво валялись в углу дворика, ожидая.
На негнущихся ногах Артемий прошел в конюшню. Его разжиревшая за последнюю зиму лошадь жевала клевер, кося слезящимися глазами. Он отстегнул одну из туго набитых деньгами седельных сумок.
— Вот, — сказал, бросив сумку в пыль перед наемниками. Глухо звякнули монеты. — Здесь всё. Как договаривались. А теперь убирайтесь.
— Даже и не верится, что этот напыщенный индюк расплатился, — сказал Второй, когда они выехали из ворот Сарагосы по старой тараконской дороге. — Думал, зажмет да сбежит вместе с девкой.
— Я бы его из-под земли достал, — буркнул Первый. — В общем, уже неважно. Теперь у нас есть деньги на пару-тройку неплохих отрядов. Сотен пять конницы, да крестьянского сброда не меньше трех тысяч, они дешево стоят. Ребята уже заждались, надо с ними расплатиться. Да выступать в поход.
— Эх, веселуха начинается! — рассмеялся Второй. — Да, брательник?
— Да. — Первый был сумрачен не по времени. — Сейчас мы разделимся. Ты езжай в поместья, собирай наших. А я — к наемникам.
Они уже выехали на развилку. Второй пустился было в галоп, но остановился невдалеке, повернулся и прокричал брату:
— Наш венценосный дедушка на небесах наверняка за нас радуется!
Первый поднял руку, прощаясь. Сказал тихо:
— Он будет рад, только если мы вернем себе его трон.
И повернул коня в другую сторону.
Была уже глухая ночь, когда на дальних холмах Ифрикии заплясали еле различимые огоньки факелов.
Комит Септема Улиас стоял на дозорной башне у Морских ворот и вглядывался в слепую темноту. Ветер трепал флаг с гербом города — семью золотыми треугольниками на синем фоне. Рядом была свита, состоящая исключительно из ромеев. Гот был один — Хиндасвинт, в чешуйчатом панцире, но без оружия и со связанными руками. Остальных готов заперли в правом крыле дворца, заложив выход бревнами.
Улиас повернулся к пленнику.
— Тебя освободят, когда мы все погрузимся на корабли: Город перейдет в твое подчинение. На месяц. Потом я вернусь. И все будет как прежде.
Гот покачал головой.
— Как прежде уже никогда не будет. Ты открываешь ворота Иберии врагу. А это предательство, комит.
Улиас замолчал.
Да, это было предательство. Год назад он клялся в верности той никчемной твари, что занимала сейчас трон Западного Королевства. Тогда тварь не была наглой, ей не хватало уверенности. Теперь, после подавления мятежей, казней и взятия на меч собственных городов, Родерих показал, чего стоит на самом деле. Улиас всегда считал, что ради верноподданнической клятвы не стоит впадать в маразм. Именно поэтому и передал Септем Королевству, вместо того чтобы дожидаться армии Пророка и погибнуть с честью вместе со всем городом. Сдавать Септем халифу, как это сделало за пятьдесят лет большинство ромейских городов, он точно не собирался. Что в любом случае означало смерть или рабство. Тогда, пять лет назад, многие ромеи также посчитали это за предательство и покинули город. Но он свято верил, что спас всех остальных. Сейчас дело было не в городе, а в его чести и чести его дочери. И обещание, данное им перед смертью той, которую он до сих пор любил, стоило гораздо дороже, чем любая клятва любому венценосному ублюдку. Он обещал жене, что их дочь будет счастливой и свободной.