— Иж, как складно поет-то, а? — Второй глянул на брата. — Ты чего-нибудь понял?
Первый хмыкнул.
— Понял. Понял, что это наш последний шанс. И надо им воспользоваться. Скажи всем, чтобы готовились к походу. Скоро мы выступаем.
И почти бегом направился к Арсенальной башне.
Второй снял шлем и почесал затылок, тщетно пытаясь угнаться за братской мыслью.
Король собирал войска. Он собирал их нехотя, не забывая строить планы насчет мятежных вассалов. Берберы были для него досадной помехой, гораздо менее важной, чем сторонники бывшего короля или проблема отсутствия наследника. Король без сына — место пустое. Зачем он воюет? Кому все оставит?
Амнистия лидерам мятежных родов виделась Родериху уловкой, шансом выманить врага из неприступных крепостей. Уничтожить берберов, а потом сразу же разобраться с мятежниками, пока не очухались. С опорой на верных людей это можно было сделать быстро и почти без потерь. Гораздо проще, чем выкуривать всех поодиночке.
В планах все было просто. На деле из серьезных противников на амнистию мало кто клюнул. Хитрые королевские родственники помнили вероломные традиции королевского двора. И предпочли отсидеться.
Теперь Родерих стоял у своего шатра на холме возле Кордовы и смотрел на раскинувшийся внизу лагерь. Войск было собрано гораздо больше, чем требовалось для боя с берберами. Но гораздо меньше, чем он рассчитывал. Из мятежников свои отряды привели только памплонские дурни да еще несколько горных графьев, чьи замки никогда не рассматривались королем в качестве серьезной добычи.
— Это великая армия, король, — подобострастно сказал сзади архиепископ Синдеред. — Она воскрешает в памяти деяния Теодориха Великого. С ней можно захватить полмира.
— Да-да, конечно, — пробормотал Родерих, не обращая на попа никакого внимания. Синдеред был известным при дворе тупицей.
Еще утром посыльный с юга принес весть о том, что обнаглевшие вконец бандиты осадили Сидонию. Надо было спешить. Одно дело — смести временное укрепление, другое дело — выбивать врага из почти неприступной крепости с запасами на год с лишним. Поэтому во все части королевского лагеря неслись сейчас гонцы с требованием к вассалам и командирам немедленно сниматься с места. Конные отряды авангарда уже выстраивались в широкую колонну и втягивались в окружающие Кордову леса по южной дороге.
Король в последний раз посмотрел на лагерную суматоху и повернулся к своему походному трону.
Сотворенный искусными умельцами, с позолотой и драгоценными камнями, покрытый роскошными тканями трон был закреплен между двумя выносливыми мулами, которые стояли с выражением вялой покорности на ленивых мордах. Позади трона уже собиралась многочисленная королевская гвардия, в расписных доспехах, с вымпелами и штандартами. Короли Западного Королевства всегда любили выезжать с роскошью. Они вообще любили роскошь. И женщин.
Родериху оставалось любить только роскошь.
Вот уже целый месяц комит Септема Улиас сидел на жидкой просяной каше и воде, в специально для него выстроенной низкой хижине из тяжелых каменных блоков, на части которых еще можно было различить вырубленные знаки давно забытых легионов. К его ноге была прикреплена тяжелая ржавая цепь, доставшаяся ему по наследству от какого-то бедолаги, чьей засохшей кровью она была покрыта.
Весь этот месяц, каждый день, каждую ночь, он слушал непрекращающиеся хрипы умирающих пленников и вопли насилуемых женщин. Он старался забыть, что все это — его вина, старался не слушать, не думать, не вспоминать. Но это было все равно что остановить сердце.
Несколько раз в хижину заходил Тарик бен Зияд, молча вставал у входа и смотрел на него. В такие минуты Улиас клялся себе, что убьет бербера первым. И только потом доберется до короля. Иногда ему казалось, что ненависть к Родериху притупляется от голода, вины, страданий, и тогда он старательно разжигал пламя снова. Это было единственное, ради чего он продолжал жить.
В этот раз Тарик не стал молчать.
— Можешь радоваться, комит. Скоро твоя месть осуществится. Король Родерих собрал армию и идет сюда. Говорят его войско так велико, что растянулось по всей дороге от Кордовы до Севильи. Но я думаю — врут.
Он присел на обрубок бревна, брезгливо отерев его краем одежды.
— Вот, пришел спросить у тебя совета. Что делать? Вернуться домой? Разделиться на маленькие отряды и пустить всех в Иберию на вольные хлеба, пусть гоняются? А?
Улиас разлепил запекшиеся губы: