— Кто ты? — спросил его Стократ. — Музыкант? Учитель? Бастард?
— Знаток этикета, — сипло сказал мужчина. — Протокол, хорошие манеры, правила приличия.
Стократ подумал, что он, возможно, бредит.
Больше не разговаривали. Девушка не могла ехать без седла и поначалу шла, с трудом переставляя ноги. Потом Стократ не выдержал и усадил ее на лошадь перед собой; у нее не было сил сопротивляться. Как-то само собой выяснилось, что он не столько ведет их, сколько конвоирует.
К утру добрались до «Черного уха», маленькой таверны по другую сторону леса. Здесь было чище и теснее, чем в «Серой шапке». Стократ объяснил Хозяйке-Роз, что подобрал путников в лесу — их начисто ограбили и чуть не убили разбойники.
Оставив путников на попечение хозяйке, он вышел прогуляться. Лес вокруг «Уха» был спокоен, сороки не трещали, проезжая дорога поросла травой; двуцвет нашелся почти сразу — у ручья. За Волчьей Подушкой пришлось походить по округе. Возвращаясь, он разминал зелень в ладонях, так что на порог гостиницы вступил, окутанный резким травяным запахом.
— Хозяйка! Кринку, ложку, кипятка!
Мужчина — Стократ про себя звал его Правила Приличия — уже лежал на перине в комнате наверху, и голова его была перевязана. Девушка сидела на краю постели, как была, в мокром плаще Стократа, и сидя дремала; когда Стократ вошел, открыв ногой дверь — в руках у него была кринка с заваренной травой, — она проснулась и вскочила.
Он поставил кринку на стол. Лизнул ладонь, выпачканную соком, поморщился:
— Очень горькое. Пить обязательно.
Мало кто мог сопротивляться, когда он говорил таким тоном, но девушка попыталась:
— Я ничего не хочу… Просто оставьте нас в покое…
Он плеснул из кринки в кружку, наполнил до половины. «Оставьте нас в покое», надо же. Небось еще и читать умеет.
Он протянул девушке кружку, и она взяла. И выпила под его взглядом — хоть с первого глотка у нее глаза на лоб полезли. По-хорошему, следовало напоить и Правила Приличия, но тот интересовал Стократа куда меньше.
Он запер дверь на засов. В комнате было тепло — внизу топилась печка, труба выступала из стены массивной кирпичной колонной. За окном едва серело позднее пасмурное утро.
Стократ зажег все свечи, какие нашел в глубоком дубовом шкафу. Кивнул девушке:
— Снимай с себя все.
Она колебалась секунду. Потом вскинула голову — и очень красноречиво начала раздеваться.
Каждым движением она говорила: можешь делать, что хочешь. Но оскорбить меня не сумеешь. Тебе не под силу меня оскорбить. Ты только сам замараешься; я выше любых твоих грязных намерений. Раненый на постели закрыл глаза — он, наоборот, считал себя уязвимым и виноватым. Он предпочел бы умереть от разбойничьего ножа, только не лежать при этой сцене беспомощным свидетелем.
Стократ устал от беззвучного пафоса, которым насыщали комнату эти двое. Он подошел к окну и стал смотреть на маленький двор, пустой и залитый дождем, на коз под навесом и кур, бродящих по желтой земле; когда длинный вздох сообщил ему, насколько же девушка его презирает, — обернулся, взял свечу со стола и наконец-то посмотрел.
Никогда прежде ему не доводилось видеть подобного. Узор покрывал ее плечи и спину — полностью, спускался на поясницу и целомудренно таял на ягодицах. Узором была покрыта правая грудь, левая — до половины. Живот, руки и ноги были чистыми — нормальная белая кожа, в пупырышках холода, хоть в комнате все больше сгущалась теплая духота.
Стократ почувствовал странное беспокойство. Он знал, что люди разных племен и кланов по-разному украшают своих женщин; он повидал всякое — и стальные кольца в носу, и живые цветы, укорененные в пупках. Но то, что он видел теперь, не было украшением.
Ниже основания шеи, слева, бугрились шрамы. Как от ожогов — три старых рубца. Еще один, один свежий, розовый — ближе к левому плечу. На правой лопатке — длинный глубокий порез и следы от ниток, когда-то его зашивших (неровно и плохо зашили, подумал Стократ, руки бы оторвать такому лекарю). На левом плече был еще один порез, совсем свежий, с каплями запекшейся крови. Девушка стояла, гордо выпрямившись, но вздрогнула, когда он коснулся рубцов кончиками пальцев.
Причудливые буквы складывались в слова — сперва он прочитал «Северный», и тогда перед его глазами будто пленка лопнула: «Северный Град». «Домна». «Старынь». «Верхний Шпак». «Светлая»…
Картина обрела смысл: эти мягкие линии — реки. А эти точки, иногда совпадающие с родинками, — города. А край рисунка — побережье, за ним — немного человеческого моря, исследованного рыбаками, и исчезающая кромка неисследованного, нечеловеческого, где нет даже рыбы. Карта обитаемого мира в мельчайших деталях, и, присмотревшись, можно различить небольшие поселки, границы мелких баронств…
Свечи чадили, воняли и ничего не освещали. Стократ подошел к окну и рукавом оттер испарину, выступившую изнутри, застилавшую тусклый свет. Заодно проверил — нельзя ли заглянуть в окно снаружи. Без очень длинной лестницы — нельзя.
Вышло солнце — будто дожидалось этой минуты.
Все так же молча он подвел девушку к окну и развернул спиной к свету. Шрамы на левом плече: будто кто-то приложил раскаленную трезубую вилку. Три рубца обезобразили кожу на месте баронства Загоры в Лесном Краю.
Стократ протер глаза кулаком. Пожары в Лесном Краю, закрывшие дымом небо на несколько лет, погубившие урожаи, обрекшие на голод тысячи людей — с тех пор прошло три года; тогда, помнится, полыхнуло сразу в трех местах…
В трех местах!
Четвертый, свежий рубец приходился на древнюю столицу Выворот. Теперь там развалины и головешки. После пожара, случившегося полгода назад, люди там не селятся. Властитель Вывор, когда-то господин всего северо-западного края, пропал без вести. Скорее всего — сгорел вместе с городом, замком и семейством, и Западный Север почти в полном составе отошел барону Грану…
Стократ понял, что в комнате очень холодно. Стыло и мокло, хоть от кирпичной трубы шло к потолку сухое тепло. Солнце спряталось.
Он сел за пустой деревянный стол. Оперся локтями о столешницу.
Перепрыгивая через сто вопросов, спросил отрывисто и зло:
— А что будет, когда ты умрешь?
Она не ждала таких слов. Ее гордо распрямленная спина чуть ссутулилась.
— Ну, ты же не собираешься жить вечно? — он хотел подбодрить, но получилась угроза.
— Оставь ее в покое! — слабым, но яростным голосом заговорил вдруг Правила Приличия. — Тебе ничего не пройдет даром! Ты за все ответишь! Ты…
Стократ повернул голову:
— И где ты собирался ее спрятать? И от кого?
Никто не ответил.
Стократ открыл скрипучую тумбу. Вытащил одеяло, развернул — оно было старое, но целое, из хорошей тонкой шерсти. Подошел к девушке и укутал ее со спины, будто статую; она странно шарахнулась от его рук — что-то было в этом движении, кроме страха.
Он обнял ее.
Она застыла в ужасе. Он подумал было: может, ей больно от прикосновений? Он разжал руки, но тут колени девушки подломились, и он был вынужден снова подхватить ее — чтобы не грохнулась на пол.
— Кто это с тобой сделал?
Она дрожала, как лист:
— Колдун.
— Ясно, что не подпасок. Имя?
Она открыла рот, будто собираясь сказать — и закашлялась.
— Ладно, — он усадил ее на край кровати. Поправил одеяло на ее плечах. Сам уселся на скрипучий стул под окном. — Давай по порядку.
Ее звали просто и незатейливо — Мир.
— Миранда? Мирабелла?
Нет, просто Мир. Она была незаконнорожденной дочерью барона Грана, не крупного, но и не мелкого северного властителя.
У барона не было других дочерей. Все его законные дети и бастарды были мальчиками. Он любил Мир, как любят домашнего ласкового зверька.
Когда Мир было четырнадцать лет, в замок приехал настоящий колдун. Барон велел дочке явиться к ужину; колдун был страшен и смотрел только на Мир.
На другой день она заболела.