— И пусть в книгах Мессии об этом чудовище, затмевающем Левиафана, ничего не говорится, но сколько мы уже в своих странствиях видели такого, о чём нельзя рассказывать непроверенным людям!..
Тактика Феодора сработала. Удержаться от участия в настолько увлекательной беседе Гаилай не мог.
— Друг, а ведь мы ещё не были ни в Глубинной Словении, ни в Трояновой Гиперборее, ни в остальных местах, где, говорят, чудеса случаются на каждом шагу!
— Истинное чудо только то, которое творят пост, молитва и пророки милосердного Мессии, — напомнил Феодор.
— Конечно, — сказал Гаилай, — но…
— Но ты мне лучше скажи, — по привычке перебил странствующего историка хозяин корабля, — я знаю, что есть сумасшедшие, которые говорят, что бога нет. И только не притворяйся, что ты с ними не знаком, не выношу лжи. Так вот, если смотреть на легенду о Наккилэйви глазами тех, для кого храм — это просто большое здание, а жизнь вышла из воды, нашему другу-шоту можно верить?
— Откуда я знаю? Я не такой, — опять обиделся Гаилай, — в богословии твой друг не менее сведущ, чем в любой другой науке.
— Но ты знаком с такими людьми? Брось, друг, здесь нет доносчиков басилевса.
— Не в той мере, чтобы позволить себе…
— Гаилай, это не родная школа грамматиков. Это корабль Феодора Кория Гинсавра. Здесь слово «риторика» не в почёте. Учись говорить прямо у нашего славного викинга, или отправишься в гости к акулам!
— Здесь нет акул.
— Ну, значит, к касаткам. Или к тому же Наккилэйви. В общем, мне главное — выкинуть тебя за борт, а кому там стать кормом, уж найди сам.
— Думаешь, я в очередной раз поверю в твои глупые шутки? — нервно бегая глазками, спросил Гаилай.
Феодор поставил сосуд с недопитым вином на палубу и стал разминать руки, будто перед состязаниями по метанию копья.
— Хорошо! — Гаилай потёр голову, а потом сказал: — Они полагают, что когда-нибудь их науки достигнут таких высот, что люди научатся летать по воздуху, будто птицы, и опускаться под воду, словно осьминоги. Но, учитывая, сколько в Ойкумене воды, даже если в тысячу раз большее количество людей, чем живёт во всём мире сейчас, будет с утра до ночи только и делать, что исследовать бездну, то шанс на то, чтобы обнаружить в ней того же Наккилэйви, если он существует, равен нулю! Если Господь позволяет таким созданиям существовать, то, пока они сами не захотят встретиться с человеком, наши пути ни-ког-да не пересекутся. И в связи с этим мне вспоминается один случай из истории Восто…
— Спасибо, Гаилай, — прервал учёного мужа на полуслове Феодор и отправился допивать вино в другой конец корабля. Туда, где счастливый лоцман кричал безбрежному морю:
— Эй вы, пришельцы из бездны! Рано вы праздновали победу! Человек сильней! Человек, когда не боится, всё равно сильней!
Сейчас Феодору было приятней сотню раз услышать эту мысль простого человека, чем сотни разных мыслей учёного мужа.
НАТАЛЬЯ РЕЗАНОВА
ИЗ ГЛУБИНЫ
Когда барка прошла под мостом Эмпусы, ветер сменился, и мона Гальда плотнее закуталась в накидку. Стоило взять плащ с меховой подбивкой, но она убедила себя, что путь недалек и не надо собираться, как за границу. И ошиблась.
И северяне еще бранят свои зимы! В свое время мона Гальда, сопровождая мужа — первого мужа, — совершила поездку в Герне и могла провести сравнение. Уж лучше мороз со снегом, чем постоянная сырость.
Конечно, большую часть года Досточтимая республика Димн — лучшее место в обитаемом мире, но надо признаться, что зимой жить в приморском городе, изрезанном каналами, порой не очень-то приятно.
И морозы хоть изредка, но бывают. Да, снега нет, но прозрачный ледок схватывает мостовые, крыши, стены. Весь город точно залили тонким слоем стекла. Даже растительность, которой в одетом камне Димне немного, становится хрусткой и ломкой. А при ветре с моря в такие дни холод прохватывает насквозь.
Близнецам, впрочем, все равно. Счастливый возраст. Они огорчались вначале из-за отъезда, и не столько из-за того, что придется оставить отцовский особняк, сколько из-за разлуки со своими цветочными грядками. Но, услышав, что у госпожи Адран есть зимний сад, быстро утешились. А сейчас Магне и Модо вовсе позабыли о невзгодах. Стоя у борта, они глазели на проплывающие мимо дома и дворцы, и когда что-то казалось брату или сестре достойным внимания, вроде конного памятника Данкайро Воителю напротив Дома Старшин, то они кричали, указывали пальцами и тыкали друг друга, так что Савика уже устала напоминать о достойных манерах.
Не то Бина. Старшая дочь под предлогом стылой погоды сразу же удалилась в каюту и не показывалась оттуда. Мона Гальда посочувствовала бы ей, если б дело действительно было в дурной погоде. Но Бина утомила ее, разыгрывая злосчастную жертву трагических обстоятельств. Хотя девушку также можно было понять. Она вынуждена была лишиться общества и привычной обстановки по вине человека, который даже не приходился ей родным отцом.
О Берохаде Гальда запретила себе думать, как только приговор был произнесен. Хотя была зла, очень зла. Временами ей казалось, что лучше бы он впутался в государственную измену, благо в Досточтимой республике политические интриги — дело обычное, и лишился бы головы. Умом понимала, что в таком случае это ударило бы и по ней, и по детям — имущество изменника подлежит конфискации, а семью нередко отправляют в изгнание. Но при этом на семью не ложится позор, ибо, если бы это было так, в патрициате Димна за сотни лет существования республики не осталось бы ни одной неопозоренной семьи. Димн не то чтобы не ведет войн, но все они происходят вдали от столицы, и это малопочтенное занятие — не для патрициев. Для тех — торговля и политика, а они не менее опасны, чем война. Крепость Виверны, городская тюрьма, предназначенная не для пошлого уголовного сброда, а для тех, кто повинен в преступлениях против самой Досточтимой республики, никогда не пустует. Однако преступление преступлению рознь.
За преступления против нравственности семья ответственности не несет.
В случае нанесения ущерба казне — обязана этот ущерб возместить.
В деле Берохада Токсиллы имеет место и то и другое.
Участие в богохульных оргиях, совращение несовершеннолетних, растрата казенных средств — последнее для димнийцев похуже богохульства.
Увы, мона Гальда понимала, как все было на самом деле. Уж настолько она знала человека, в браке с которым прожила полтора десятка лет. Берохад Токсилла никогда не был склонен к экстремальным развлечениям. А вот власть его манила весьма и весьма. Быть просто одним из городских патрициев его не устраивало. Род же его, как назло, не был ни влиятелен, ни особо знатен, а сам Берохад не обладал выдающимися способностями, которые могут эту знатность заменить. Что ж, он пошел по проторенной дороге. Употребил немало сил и средств, чтоб быть избранным в Совет Димна. Но и там он был одним из многих. Чтобы приобрести влияние, нужны сторонники. А сторонники даром не приобретаются. Это в Димне знают лучше, чем где-либо. Причем не всегда для этого потребны только деньги. Граждане Димна — натуры утонченные, и привлекать их нужно тоньше. Учитывая их вкусы. Кто-то любит девочек, кто-то мальчиков, кто-то произведения искусства, кто-то изысканные кушанья. И где-то, двигаясь в этом направлении, Берохад допустил ошибку. Где, какую — уже не имеет значения. Не учел чьего-то пристрастия, дал взятку не тому и не тем. Главное — ошибка была сделана, и ход доносу дан. А тут как раз случилось возмущение населения коррупцией среди городских старшин Димна, и Первый гражданин решил внять голосам простых сограждан. И Берохада Токсиллу сделали крайним, представив его чудовищем порока. Пирушки с театральными представлениями представили богохульными оргиями, услуги борделей — совращением, а растрата… растрата и в самом деле была. И бывший советник Токсилла был приговорен к заключению в крепости «до особых распоряжений» — обычно такая формулировка означала «пожизненно», просто хозяйственное правительство Димна никогда не исключало вероятности, что заключенный зачем-то может понадобиться. Моне Гальде удалось возместить — с процентами! — растрату, и по закону ее не преследовали, однако Первый гражданин Годескальк Лаверн имел с нею доверительную беседу. Неофициально, конечно.