И сейчас, когда барка выплывает на простор, образованный слиянием реки и канала, остров возникает перед ними.
Если бы сегодня выдался туманный день, думала мона Гальда, можно было бы опасаться столкновения. Но нынче ветер разогнал туман по самым темным переулкам, и остров оказался виден издалека, равно как и постройки на нем. Опять же, в летние дни жилище Адранов производило бы совсем другое впечатление, ибо это изначально был скорее дворец, чем дом, и не зря Лаубода упоминала о княжеском образе жизни давних хозяев — огромный, украшенный лепниной, с обширной террасой на крыше, предназначенной для празднеств и пиров на свежем воздухе, дворец. Да, когда-то жизнь здесь била ключом. Но Адраны если и были князьями, то князьями торговыми (и никаких других здесь не терпят, Димн — республика). Дворец не случайно был построен на этом самом месте, не на одной из улиц и площадей города. Возможно, купить участок земли в достойном квартале столицы встало бы дороже, чем насыпать остров, но вряд ли причина была в этом. Или только в этом. В пору своей славы и наивысшего богатства остров принимал и отправлял торговые корабли и баржи, а посему здесь было построено несколько причалов и шлюзов, а также склады, обнесенные прочными стенами. Это было выгодно во всех отношениях. Фактически у Адранов имелся собственный порт, независимый от проблем морского порта Димна, а склады находились в известной безопасности как от грабителей, так и от гражданских возмущений, которые время от времени сотрясали столицу.
Можно себе представить, какое в ту пору здесь царило оживление. Но расцвет дома Адранов давно миновал. Причалы были пусты, Гальда не заметила даже лодки — а ведь хоть одна здесь находиться обязана. Вероятно, она на другой стороне острова.
Упадок прежнего великолепия начался не вчера и даже не со смертью мужа Лаубоды. Ведь и последний из Адранов не занимался коммерцией, а жил на проценты с накопленного предками капитала. Но все же наверняка при его жизни здесь не было такого запустения. И не было так мрачно.
Лепнина топорщилась, как складки на шкуре неведомого зверя. Огромные вазоны на крыше были пусты и выставляли зевы навстречу небу, точно жерла огнеметных орудий. Желто-серые стены высились угрожающе, как будто…
— Это тюрьма, — услышала мона Гальда, еще не успев подобрать подобающее сравнение.
Бина выбралась наконец из каюты и встала рядом с матерью, вцепившись в борт. На руках у нее были митенки, не перчатки, и видно было, как побелели пальцы. Не красавица, но вполне миловидная девушка с рыжеватыми волосами и белой тонкой кожей, Бина вообще легко краснела и бледнела. Подобная внешность не была в Димне в диковинку, однако ценилась, особенно подчеркнутая нарядами и косметикой. Увы, сейчас Бине было не до того. Она не носила траур, как мать, но все же нынешнее их положение требовало неброских одежд.
— Это тюрьма, в которой я проведу лучшие годы жизни, — пробормотала она, кусая губу.
— Не распускайся, — холодно заметила мона Гальда. — Да, этот дом выглядит сурово. Но это не тюрьма. Это крепость, в которой мы скроемся от мерзких наветов и злобных взглядов.
Бина не видела особой разницы между тюрьмой и крепостью — тем более что в Досточтимой республике их функции обычно совмещались. Однако она не решилась возразить матери.
Мона Гальда принадлежала к тому же ценимому в Димне типу женщин — белотелых, пышных, со светло-рыжими волосами. Они считались превосходными любовницами, а при надлежащем воспитании — завидными хозяйками достойных домов, умеющими позаботиться о своей семье, радушно принять гостей и украсить светское общество. Совсем недавно дама Токсилла такой и была. Но сейчас, в лиловом вдовьем платье и таком же покрывале, полностью скрывавшем волосы, она казалась воплощением долга и решимости.
— Или, может быть, тебе больше по нраву храм Рассы? — продолжала она. — Хочешь посвятить себя вечному служению девственной богине?
Бина опустила голову. Служение совсем не привлекало ее, оно представлялось нудной и мелочной работой, вроде как у Савики, а сама Расса, богиня мудрости и знаний, — придирчивой и требовательной хозяйкой. Хуже маменьки.
Между тем остров неумолимо приближался, и на пристани показался какой-то человек. Он размахивал руками и кричал, но слова сносило ветром.
Однако прислушиваться и не было необходимости. Кормчий его понял.
— Говорит, чтоб мы направлялись вон к тому причалу, — пояснил он. — Они откроют ворот шлюза, и мы сможем причалить.
— А просто так нельзя?
— На лодке, может, и подошли бы. Но у нас осадка ниже. Да и вам, почтенная дама, по стенке не вскарабкаться. А к другим причалам идти — так там ловушек полно…
Мона Гальда нахмурилась. Она не подозревала, что высадка на острове Адранов сопряжена с такими сложностями.
Ничего не поделаешь. Барка вошла в бьеф, примыкавший к причалу и ограниченный каменными стенами. Пришлось ждать, пока поднимается уровень воды. Кормчий был прав. Даже если бы барка прошла здесь до того, как открыли шлюз, все равно наверх вела только проржавевшая железная лестница. Дамы в тяжелых платьях ни за что не взобрались бы по ее перекладинам.
Пока длилось ожидание, кормчий бубнил что-то о каналах внутри каналов, по которым во время прилива только и могут пройти грузовые суда, и русла их знают только самые опытные люди, для остальных же нужно ставить вехи. Гальда пропускала все это мимо ушей. Вынужденная задержка раздражала ее, и, вероятно, из-за того она упустила момент, когда рядом с человеком на пристани — невысоким, круглым и лысеющим — воздвиглась женская фигура.
Лаубода — а это была она — не сильно изменилась внешне, и это, пожалуй, радовало — они ровесницы, и, возможно, Гальда предстает ее глазам столь же моложавой. Да, похудела, косметикой не пользуется, и платье давно вышло из моды. Но не распустилась, нет, вот еще один положительный пример для дурочки Бины. А если бы красилась и румянилась, было б хуже, и рядиться слишком уж по моде при ее образе жизни тоже не пристало. Несмотря на промозглую погоду, Лаубода была без плаща. Но закрытое платье из плотного серебристого шелка, наверное, достаточно защищало от холода. Волосы ее были убраны в строгую прическу, единственное украшение составляли жемчужные серьги. И выражение лица под стать наряду — спокойное и сдержанное.
Когда барка наконец оказалась у причала и выбросила сходни, хозяйка острова не тронулась с места, а подождала, пока Гальда с помощью дворецкого выберется на сушу. Хабрен тут же поспешил назад, чтобы помочь сойти молодой госпоже, а дамы поприветствовали друг друга. Никаких слез, восклицаний и объятий, упаси нас Семеро. Реверанс, церемонный поцелуй в щеку. У Лаубоды она была холодна, как камень, наверное, все же дама Адран замерзла, стоя на ветру.
— Здравствуй, дорогая, как я рада тебя видеть!
— Позволь выразить, как я благодарна тебе за гостеприимство!
— Не стоит, мы же подруги… А это Бина? Совсем не узнаю.
— Еще бы, она была малышкой, когда ты ее видела. А это мои младшие — Магнебод и Модебода.
Близнецы — плотные, белобрысые и кудрявые — чинно шаркнули ножками и удостоились благосклонного кивка.
Хабрен и Савика вытаскивали на пристань багаж. Лаубода приказала своему спутнику:
— Бернардин, пусть Кир отнесет вещи господ в дом. Не обессудьте, друзья мои, это займет некоторое время, у меня здесь не так много слуг.
— Не беспокойся, дорогая, наш багаж невелик.
— О, он и не потребуется. Здесь вы ни в чем не будете нуждаться. А сейчас пройдемте в дом. И прошу вас держаться рядом со мной.
Она двинулась прочь, уводя гостей. Хабрен задержался на пристани, чтобы помочь своему островному коллеге и заодно пронаблюдать за сохранностью багажа. За хозяевами последовала только Савика.
Лаубода шла быстрее, чем дозволяли приличия, но Гальда не склонна была ее осуждать. Ей и самой хотелось поскорее оказаться там, где можно согреться и отдохнуть. Близнецы едва ли не забегали вперед. А вот Бина отставала. Подбитый мехом жакет и многочисленные теплые шали, в которые девушка куталась в каюте, затрудняли шаг.