И, оказывается, я в ту ночь из-за тех поганок не спал не один. Потому что только утро развиднелось, приходит к нам гайдук и говорит, чтобы я («мальчик Ясь») срочно бежал в панский палац до ясновельможной пани Крыси. До Долбежки, вот как! С самого утра! Мать сразу заплакала. А отец грозно сказал, чтобы молчали, еще даже ударил кулаком по столу, а после спросил у гайдука, в чем это тут дело.
— Может, даже в чем-нибудь хорошем! — загадочно сказал гайдук.
— Ага! — сказал отец. — Значит, может, он еще и вернется! — а после сказал мне, чтобы я шел за гайдуком и ничего не боялся.
И я пошел. И привел меня гайдук прямо в панский палац. А после даже повернул на их жилую половину. Там к нам вышла панна Мальвина, пани Крыси главная приживалка, посмотрела на меня, а после посмотрела на гайдука и сказала, чтобы он шел вон. Гайдук ушел. А я остался. Панна Мальвина опять посмотрела на меня, теперь уже очень внимательно, и сразу стала сердитая, крепко схватила меня за руку и быстро повела неизвестно куда. То есть вначале было неизвестно, а после совершенно ясно — на заднее крыльцо, где она заставила меня мыть руки, и лицо, и даже уши и шею. А после даже ноги! Я очень сильно испугался, потому что подумал, что меня хотят продать. Я даже об этом спросил. На что панна Мальвина грозно ответила, что меня никто и даром не возьмет, больно я кому нужен, после чего опять схватила меня и опять потащила куда-то. Этим куда-то в этот раз оказалось к пани Крысе.
Пани Крыся была из себя вот какая: худая и высокая. А еще она любила раскачиваться в кресле-качалке. А если она просто в нем сидела и не раскачивалась, значит, она очень злая. Или о чем-нибудь думает. Так было и тогда, когда я к ней вошел, — она тогда думала. И смотрела прямо на меня! Очень страшными глазами, между прочим. Как будто я у нее что-нибудь украл. Я испугался и опять, как и вчера у фонтана, сделал с головы вот так, будто снимаю шапку. Пани Крыся очень удивилась и стала смотреть на меня уже совсем по другому — как на какого-нибудь дурня. Я тогда ей поклонился, чтобы только не смотреть в глаза. А она сказала очень добрым голосом:
— Какой милый мальчик! — А потом уже строго: — Подойди ближе!
Я подошел.
— Посмотри на меня! — приказала она.
Я посмотрел. Она недовольно покачала головой и сказала:
— Какие дикие глаза! Мне страшно!
Я испугался и сказал:
— Я это не нарочно.
— Дурень! — сердито сказала она. — Молчи, когда с тобой разговаривают. Я из-за тебя сегодня всю ночь не спала, скотина ты этакая. — И тут же спросила: — Это же ты вчера хвалился, что любишь жареные мухоморы?
Я молчал. Она же мне сама так приказала! Но тут панна Мальвина, а она стояла сзади, врезала мне подзатыльник, и я ответил:
— Да.
— И поганки с солью?
— Да.
— Очень хорошо! — громко сказала пани Крыся. — Вы только посмотрите на него — какое дерзкое чудовище! — И опять быстро спросила: — Это правда?
Я молчал. Мне тогда было очень обидно. Я не хотел ей признаваться, что я все это наврал. Но и соглашаться с ней мне было страшно. Поэтому я просто смотрел в пол и молчал. Тогда она сама заговорила, и уже не с такой злостью, а вроде даже с добром:
— Маленький гадкий дикарь! Ты хоть представляешь, что из всего этого может выйти? Ведь мой супруг — человек очень открытый и бесхитростный, он привык верить своим собеседникам на слово. И вот он поверил тебе и уже даже разослал приглашения нашим уважаемым соседям. И вот они приедут к нам, мы накроем праздничный стол, будет играть музыка, у всех будет чудесное настроение… А что будет после? Мой супруг прикажет, и введут тебя, и ты начнешь жадно хватать жареные ядовитые грибы. А после упадешь на пол и будешь биться в конвульсиях! Зачем тебе это? Что ты задумал? Отвечай, когда с тобой разговаривает твоя госпожа!
Я очень испугался и ответил:
— Ничего я не задумал. И не буду я на пол падать. И кататься по нему тоже не буду.
— А будешь что?
— Съем я их, вот что! — громко сказал я. — Как дома с ведьмой ел, так и здесь с вами то же самое. Вот так! — и тут я даже облизнулся для наглядности. А на самом деле, это в голове, я очень горько подумал, что никуда мне от этой пани теперь не отвертеться, замучит она меня, закормит ядовитыми грибами! Ну так и я ей хоть так отомщу — весь праздник испорчу! Пусть ее гости до смерти перепугаются! Я, тогда я еще подумал, я нарочно буду визжать и хрипеть изо всех сил! И пеной буду брызгаться! И ногами вот так колотить!..
Но пани Крыся — если я раньше про это не говорил, то скажу хоть сейчас, — но пани Крыся была очень хитрая. Прямо как будто тоже ведьма. Поэтому не успел я тогда этого до конца додумать, как она вдруг вся засветилась от радости и говорит:
— Я так и знала, что ты хочешь подстроить мне гадость. Но ничего у тебя не получится. Я еще два часа назад послала девок в лес сам знаешь за чем. Вот они сейчас вернутся или, может, уже вернулись, и мы тогда тебя сразу испытаем. Чтобы потом, при гостях, не позориться. Или, может, ты уже одумался?
И тут она очень противно усмехнулась. Меня взяла страшная злость, и я очень громко сказал:
— Ничего я не одумался. И одумывать не собираюсь. Я очень люблю жареные мухоморы. А поганки с солью еще больше. Это у меня в лесу, в том ведьмином доме, была самая любимая еда.
И тут как раз в дверь постучали. Пани Крыся велела входить. Вошел их главный повар, забыл, как его звали, и принес полную тарелку жареных мухоморов в сметане. А сбоку, слева, на той же тарелке, еще лежали две сырые поганки, посыпанные крупной солью. Пани Крыся посмотрела на тарелку, потом на меня, а потом очень грозно спросила:
— Ну, что?
— Дайте ложку! — сказал я.
Повар тут же дал мне ложку, то есть просто достал ее из-за уха и дал. Я взял ложку и тарелку, осмотрелся, увидел, что сбоку у них вдоль стены устроена длинная лавка, обитая мягкими подушками, пошел и сел туда. И еще раз посмотрел на тарелку. Пани Крыся облизала губы и сказала:
— Неужели ты и в самом деле собираешься есть эту гадость?! — Я молчал. Тогда она сказала так: — Если ты откажешься их есть, я прикажу тебя простить. И еще дам тебе в награду мягкую белую булочку.
А я подумал: мама-ведьма, если ты про меня не забыла, не дай мне отравиться! После чего зажмурился и начал есть. И было мне тогда так страшно, что я вам теперь ничего не скажу, какого вкуса были те грибы. Я тогда их просто съел — и посмотрел на пани Крысю. Она сидела белая-пребелая. Сперва она молчала, а после тихо сказала:
— Гадкий мальчишка! Зачем ты это сделал?!
А я встал, утерся и спросил, можно ли мне уже идти домой или нужно еще что-нибудь.
— Ничего! — быстро сказала пани Крыся. — Мальвина, проводи его. И чтобы за ним смотрели, ясно?! И мне каждый час докладывали! Идите!
И мы ушли. То есть я ушел домой и там занимался своими деревенскими делами. И так же мои родители, и братья, и сестры. А панские гайдуки по переменке на наш двор ходили, сидели в углу на бревнах и приглядывали за мной. Это они ждали, как я понял, когда меня поганки схватят.
А вот не схватили! Все удивлялись, почему это так, а я точно знал почему, но никому об этом не рассказывал. И так прошло два дня. И все эти два дня, совсем забыл сказать, фонтан бил струей, и струя не кончалась. Пан и паныч Войцеховичи с утра до вечера возле него торчали, дивились, так нам гайдуки рассказывали и при этом весело смеялись. И нам это тоже было смешно.
А потом, на третий день, к нашим панам приехали гости, очень много, между прочим, и меня опять позвали к ним в палац. Зачем, нетрудно догадаться. А день тогда уже шел к вечеру, даже уже начинало темнеть. Господа паны сидели за столом уже достаточно долго, поэтому все они были крепко выпившие, говорили все разом и громко. И когда меня туда ввели, это еще тоже продолжалось. И даже когда наш средний, а на самом деле главный пан, пан Крепкий Пень поднялся и стал про меня говорить, они еще не сразу успокоились. А когда уже и успокоились, то тоже еще не сразу взяли в толк, о чем это он им говорит. Пан Сабантуевский, наш самый ближайший сосед, так тогда прямо и сказал: