— Что-то рано похолодало, — ответила она, выдавив слабую улыбку.
— Держи, — я снял с себя пальто и накинул ей на плечи, лёгкий наряд девушки не подходил под такую прогулку.
— Вот видишь, мне ничего не стоило тебя ограбить, — шмыгнув носом, сказала она.
— По ходу это наследственное, — серьёзно кивнул я, и мы, рассмеявшись, отправились обратно в тёплую избу старосты.
На следующий день инспекция продолжила свой путь по феоду.
Глава 3
Пример для других
Следующей деревней стала Маковкино, где по «счастливому» стечению обстоятельств не оказалось старосты. В смысле он был, но кто-то из Ушкуйниково успел добраться сюда раньше нас и предупредить главу. Его дом ждал пустой с настежь открытой дверцей.
— Эдуард, — обратился я к командиру копейщиков, — отправь троих ребят, пусть воротят всех, будут сопротивляться… В общем, ты понял.
Предстояло разобраться, что тут вообще происходит, потому как деревня большая, на шестьсот человек.
«По документам на шестьсот», — поправил я себя.
Обстановка тут вырисовывалась намного страшней, потому как на погосте было полно свежих могилок. За подробностями мне посоветовали заглянуть к местному батюшке Филарету. Он заведовал маленькой часовней и к моему облегчению не оказался погрязшим в грехах мздоимства.
Более того, одна из женщин рассказывала, что он организовывал раздачу еды и одежды после того, как возвращался из Ростова. Туда святой отец ездил вынужденно, чтобы собрать милостыню своим прихожанам. На попечение себе взял пятерых сирот и сам вёл скромный образ жизни.
Филарет принял меня в молельне, познакомив со своими детишками (четырьмя мальчуганами и одной девочкой), а затем спровадил их помогать одиноким старикам и старушкам. Батюшка взял и над ними шефство, присылая юных помощников.
— Чаще всего им ничего не приходится делать, — пояснил он мне, как бы извиняясь. — Многим хочется простого человеческого тепла, а детям важно понимать свою значимость и полезность.
— Мудрое решение, — признал я, внимательно рассматривая собеседника, это был не обычный священник, а с достаточно богатой биографией. — Скажите, а вы в прошлом воевали?
Филарет чуть заметно поднял бровь от удивления.
— Да, а откуда вам известно? Я никому об этом не рассказывал.
— Чутьё, — пожал я плечами. — Ну так что?
— По молодости было, — не стал он отрицать. — Сейчас я пятый десяток разменял и ума поболе, но тогда хотелось лучшей жизни, вырваться из бедности. Всё хотел кого-то впечатлить, гордыня взыграла, — он вспоминал о тех днях не с сожалением, а скорее с какой-то горьковатой улыбкой. — Попал в дружину к одному герцогу, но всё как-то скучно шло — наверх не пробиться. Без войны повышение трудно выбить, посему спустя три года ушёл к его барону и вот там… — он нахмурился, — … там я, наконец, понял, какую совершил ошибку.
— Тяжело было? — поинтересовался я.
— Я бы не сказал, служба как служба. Мы побеждали, и очень часто, но в курсе ли ты, что делают с побеждёнными? — Филарет посмотрел на меня строгим взглядом.
— Такова цена за участие в «игре», — пожал я плечами. — Каждый барон это знает и вся его семья.
— А я не про знатные семейства.
— Вы убивали мирных, но зачем? — как по мне, бессмысленная жестокость — ведь они часть военной добычи, это как выкинуть заработанное золото в канаву.
— Тридцать лет назад это было не запрещено императором. Ты спрашиваешь зачем? Страх, посеянный в одном селении, эхом отзовётся в десятке других. Сначала мы убивали, потому что так надо было, потому что приказ. С течением времени это переросло в озлобленность — враги переставали быть людьми, а всего лишь препятствием, но потом…
Он прервался на секунду, как будто думая, рассказывать или нет, но затем продолжил.
— Потом в одной сгоревшей избе я увидел мальчишку. Такой взъерошенный, лет восьми, смотрит на меня пустыми глазами. Для него я был стихийным бедствием, паршивой болезнью пробравшейся в дом. Никакой жажды мести, только презрение. Я понял, что стал частью чего-то бессмысленного и чудовищного. Моя «воинская честь» рассыпалась в прах. Золото, добытое таким путём, годилось разве что на позолоту собственной гробницы. Я выбросил меч и щит, в ту же ночь и ушёл.
Филарет замолчал после этой небольшой исповеди, и я почувствовал, что ему самому стало легче, когда он это рассказал.
— Увидеть человека в другом — трудно, Владимир, а вот убить — до неприличия легко. Я это знаю. И теперь каждую свечу в этой часовне зажигаю в память о том, кого мне было слишком легко не заметить.