— Мой? Ха, — Черноярский засунул руки в карманы, приготовившись отпустить грязную шуточку или ругательство в отношении своего ублюдка, но нарвался на слишком уж серьёзный взгляд графа. — Думаешь, он?
— Я думаю, тебе стоит повнимательней отнестись к своему окружению. Поверь, в случае провала смерть Смольницкого покажется нам милосердием. Закрывай тут всё, держи, — он передал барону толстую пачку крупных банкнот. — В следующий раз позовёшь, как приготовишь столько же. Этого пока мало.
Граф прошёл мимо грузного живодёра, не в силах больше терпеть его тупое безразличие. Некроманту даже не пришлось вытравливать из него человечность, её и так не было. Впрочем, кто бы говорил.
— Четыреста пять, — с ужасом прошептал Остроградский себе под нос.
Именно об этой цифре он сегодня доложит, когда отправится на свидание с женой.
После похоронной церемонии, Таленбург.
Отзвучали громкие пафосные речи, выплаканы искренние и проплаченные слёзы, брошена на могилку последняя горсть земли. Вышло пышно, с размахом, старые друзья не забыли Оболенского, и это прекрасно, но мы плавно перенеслись из мира мёртвых в мир живых, где по-прежнему довлели насущные человеческие проблемы.
В Таленбурге до следующего утра почти никто не работал — люди либо сами выбирались в Ростов, либо к ним приезжали родственники. Мой торговый партнёр Ейчиков долго не заставил себя ждать, и теперь в центре поселения возле одного из погребов развернулись три крытых ряда, ломившихся от товаров.
Купец пока прощупывал предпочтения местной публики, поэтому захламил прилавки всем, чем только можно: от практичных вещей и предметов обихода до безделушек и украшательств.
Быт в нашем феоде был простенький, обустроенный ровно настолько, чтобы человек оставался сытым и здоровым, а вот уюта и расслабленной атмосферы не хватало. Например, в каждом доме были однотипные фонари, купленные большой партией, а Ейчиков предлагал парочку замысловатых вариантов.
Бойко расходились большие перьевые подушки, новенькое постельное бельё, одежда и сапоги, как для работы, так и для выезда в город, различные сорта табака. В складчину была куплена музыкальная шкатулка и аккордеон — кто-то из рабочих умел играть и обещался скрашивать суровые осенние вечера. Женщины предпочли набрать сладкого, новые гребни и потрясающие ткани для будущих нарядов.
Хоть мужики и отсылали деньги своим семьям, но их доход был не в пример выше, чем в том же Ростове, оттого появлялись излишки. При плотной работе девать их особо некуда, и средства потихоньку скапливались. Идея с лавкой многим пришлась по душе. Рабочие подходили, обстоятельно рассматривали товары, разговаривали с продавцом и между собой. Кто-то покупал сразу, а кто-то приценивался на будущее.
Сам факт наличия такого места уже воспринимался как эдакое развлечение. Ейчиков знал, кого послать — смешливого мужичка с языком без костей, непрестанно сыпавшего колкостями и прибаутками.
— Много баить не подобаить, братцы, но я вам вот что скажу: человек без доброго слова, что собака без пайки — звереет. Вот вы, голубчик, кому собираетесь брать? — поинтересовался он у бритого мужичка, крутящего в руках шелковые трусы.
— Родственнику, — смущённо буркнул тот и потянулся за рублями.
— Какой заботливый гражданин, — обратился ко всем продавец. — Дорогие подарки дарит, но помни: есть родственники, а есть уродственники. Смотри не прогадай, а то в одних трусах и останешься.
— Сам разберусь, — лесоруб под смешки друзей засунул покупку в карман.
— А как их носить-то? — спросил другой, тоже беря в руки нижнее бельё и напоказ вертя его туда-сюда.
Продавец картинно откашлялся.
— Внимание! Внимание! Инштрукция после первого пользования: жёлтеньким вперёд, коричневеньким назад! — торжественно объявил он, собрав довольный гогот, на что кто-то из толпы крикнул в ответ.
— Спереди солёные, сзади подкопчённые!
В такой манере и проходили торги, собиравшие не только покупателей, но и сторонних зрителей. До конца дня заниматься было особо нечем, так что я провёл его с Гио, Александром и Склодским в переносном домике. Лукична прямо туда принесла нам холодные закуски, а заодно поведала о своих ощущениях после заклинания «Предел».
— Зинуша, садись, в ногах правды нет, — мигом подскочил Джанашия. — Расскажи нам всё, а мы послушаем, — а сам пристроился сзади, разминая ей шею.
— Выше, да вот так, — довольно прикрыв глаза, сказала она.
— Нравится? Это в бытность кадетом мне банщик один московский показал. Расслабься, радость моя, ты в надёжных руках.