Дополняла картину разбушевавшаяся сорная трава, высохшая от первого морозца. Она, как начинка дырявой уродливой подушки, выпирала из каждого забора наружу, грозясь захватить ещё и дорогу.
К слову о ней — повезло, что сейчас середина осени, иначе застряли бы в непроходимой хляби, а так всё подморожено и вполне проходимо. Я с ужасом представил, как тут местные «плавают» в грязи весной. Всё намекало о полном запустении и нищете.
— Тятенька, — раздался слабый голос из-за робко открывшейся воротины, а следом сухой кашель, я велел остановить кареты и спрыгнул на землю.
Оказавшись внутри заброшенного двора, я наткнулся на худенькую чумазую девочку в обносках. Она устало посмотрела на конных копейщиков своими взрослыми глазами, а потом перевела их на меня. Ребёнок исхудал до такой степени, что виднелись скулы на когда-то милом лице, а руки стали похожи на две сухие палки.
— Дай покушать, тятенька, — снова попросила малая, ей лет десять на вид, волосы не мыты и сбились в патлы.
— Где твои родители? — спросил я, присаживаясь рядом с ней на корточки и оценивая степень худобы, она реагировала на это вяло, послушно вертясь. — В доме кто-то ещё есть?
— Брат, — ответила она и снова зашлась кашлем. — Родителей нет.
— А где староста живёт?
Она объяснила в двух словах, показав за забор пальцем.
— Понял тебя… Леонид, — обратился я за спину. — Займись обоими и накорми.
Лекарь одобрительно покачал головой и прихватил мешок провизии из телеги. Взяв девочку за руку, он отправился в дом, что-то тихо ей объясняя. Мы подобрались к более-менее приличной хате, и Мефодий грозно постучал кулаком по воротам.
— Хозяин, отпирай! Барон в гости пожаловал!
Не услышать его голос, а тем более стук, мог только глухой. Грохот не прекращался, и, я уж было подумал, берсерк сейчас выломает всё к чертям. Дверца скрипела и тряслась от страха, как и выбежавший наружу хозяин.
— Иду-иду, Ваше Благородие! — снаружи бодро засеменил полноватый мужчина в накинутых наскоро высоких сапогах и с медвежьей шубой на плечах.
Послышался скрип щеколды, нам отворили.
— Чего так долго? — грозно посмотрел на него Мефодий. — Ты староста?
— Я, я староста, — с готовностью кивнул хозяин: губы толстые, блестят от жира, в волосах серебрилась первая проседь, нос и щёки красные, со рта пахнет луком и самогонкой.
— Идём, поговорить надобно.
— Спали-с, кто ж знал… Кто ж знал? — заохал он, проводя нас внутрь.
Копейщики остались на посту снаружи, привлекая внимание местных, начавших робко выходить наружу. Я, Марина с папкой в руках, да Куликов пригнулись и попали в хоромы.
— Неплохо ты тут устроился, Лаврентий, — снимая верхнюю одежду, сказал я и уселся за стол, на котором в изобилии была разложена еда, вместе с мутной призывно бултыхавшейся бутылкой.
— Трапезничали-с, не успели убрать…
— Ты ж сказал, спал? — спросил Мефодий, обводя взглядом уютную избу.
Не утаился от внимания богатый комод с зеркалами, а также икона в позолоченной раме. Всё дышало изобилием и достатком.
— Только встали-с, не обессудьте. Может, горяченького чего, я Марфушке мигом скажу оформить… Марфа! Марфа! — кликнул он жену.
— Хорошие у тебя ковры, Лаврентий, поди, у каждого в деревне такие?
— Не у каждого, — гордо выпрямился мужчина, но потом понял, что сморозил глупость и поправился. — Так, то дешёвка! Сын в Ростов катался на рынок, вот и привёз. Афганский, тьфу ты, таких тьма. Вы угощайтесь… — он заметно нервничал и указал на стол.
— Вшивый пёс, ты барона объедками потчевать собрался⁈ — взревел Мефодий и одним махом смёл со стола надкусанного гуся, сало, лук, хлеб, тарелки с кашей и супом, а также прочую снедь.
К ужасу Лаврентия, всё это полетело на тот самый ворсинчатый ковёр. Богатырь без видимых усилий схватил мужичка за шкирку и бросил в изножье стола.
— Садись! — проорал он ему на ухо, да так, что вошедшая к нам впопыхах жена старосты выронила чашу с нарезанными экзотическими фруктами: ананасы, киви, бананы — всё покатилось по полу.
Всё это время она принаряжалась наспех. Я подошёл к ней и протянул ладонь к шее. Женщина сжалась от страха и дёрнулась, когда я коснулся её.
— Интересное украшение, — сказал я, приподнимая блестевшее на свету голубоватое ожерелье из неизвестного мне межмирового минерала, а потом переключился на её уши с такого же цвета серьгами. — Наверное, дорогой подарок? — спросил я её.
— Дура, ты чего расфуфырилась? — взвыл Лаврентий, но Куликов мягким движением усадил его на стул.
— Вижу, вы с супругом неплохо устроились, — улыбнулся я ей, показывая на внутреннее убранство избы, контрастировавшее с тем, что я увидел по пути сюда. — А что по оброку?