— Понял, сейчас, — поднял я ладонь, призывая его замолчать, и принял из рук подошедшего витязя щит с гербом двуглавого льва.
Подойдя к разгорающемуся пламени погребального костра, я возложил его сверху, перекрестился и, не оборачиваясь, ушёл в ставку Остроградского.
Спрятавшиеся по домам жители утайкой наблюдали за захватчиками, выглядывая из-за кружевных штор. На улицах попадалась только снующая туда-сюда сопливая ребятня. Солдаты относились к ней снисходительно, не все в войске разделяли жëсткую линию графа.
Дети выполняли мелкие поручения родителей: бегали к зеленщику, мяснику или другому торговцу за продуктами и товарами, доставляли устные и письменные послания, иногда и сами захватчики спрашивали у них какую-нибудь информацию.
Мирняка в крепости было мало, но зато все зажиточные. По большей части крестьяне размещались в окрестных селениях в десяти-пятнадцати километрах отсюда. Они наведывались в крепость сбыть свои товары, уплатить налоги или развлечься. К слову, местные уже были в курсе о вторжении чужаков. Моя разведка в виде копейщиков Фомича докладывала, что пашни и хозяйства брошены, скот выведен, а некоторые деревни и вовсе сожжены зампольскими молодчиками.
— Куда прëшь? — сурово спросил широкоплечий страж, преграждая мне дорогу внутрь хором Остроградского, тот расквартировался со всеми удобствами у богатого купца. — Пускать никого не велено.
— Не надо, — попросил я Мефодия, у которого глаза налились недобрыми помыслами, здоровяк угрожающе посмотрел на охранника, тот ответил тем же и с долей насмешливого превосходства, позади собралось ещё народу человек сорок наших. — Станислав Викторович Пельшиков, передай Его Сиятельству дело срочное и не испытывай больше моего терпения. Злопамятство у ведунов в крови.
Мужчина уставился на меня с подозрением и на секунду застыл в нерешительности. Он, конечно, мог подумать, что я где-то уже слышал его имя, но обо мне ходили разные слухи. Пререкаться с тем, кто может сдвинуть твои мозги набекрень, не шибко умная затея. Потом поди докажи, что это я сделал, а не сам он умом тронулся.
Дружинники Остроградского много о себе мнили, но этот сбавил тон и велел помощнику доложить о моëм прибытии. Внутрь пустили только троих: меня, Склодского и Нобуёси. Мефодий скрестил руки на груди и демонстративно встал у входа, буравя взглядом стражу. Прямолинейного берсерка было опасно брать на какие-либо переговоры, потому я велел ему следить за порядком снаружи.
— С чем пришëл? — спросил граф, явно раздражëнный моим визитом, он делил трапезу с императорским посланником. — Смелость уместна на поле брани, барон, а сейчас это выглядит как дерзость. Вы будете наказаны.
В отличие от него Антон Кержапольский приветливо поднял бокал и, встав со стула, подошëл ко мне, обнимая за плечо.
— Павел, ну что ты так кошмаришь нашего героя. Он тебе такую службу сослужил, а ты… Держи, Владимир, — он передал мне питьë и чокнулся. — За славную победу и военный гений нашей молодëжи.
— И за всех павших, — добавил я, смотря в лицо Остроградскому, тот из желания угодить Кержапольскому пригубил вино и отставил бокал в сторону.
— Присаживайся.
Миловидная кудрявая дочка купца с аппетитными формами занесла ещë один стул, и я присоединился к ужину знатных господ.
— Не хотел портить вам аппетит, но моих людей лишили законной награды. По какому праву? В штурме участвовал только я, а значит, и добыча вся моя. Мы наиболее пострадавшая сторона. Каждый убитый глипт стоит не меньше пяти тысяч рублей, а каждая потерянная человеческая жизнь невозместима…
— Но-но Владимир, не надо проповедей и ссор. Возможно, тут какое-то недоразумение? — Кержапольский театрально вступился за меня, ища повода сблизиться или оказать услугу.
— Никак нет, нам отдали позорные крохи! Меж тем доспехи, оружие, драгоценности и артефакты прибрали к рукам люди графа. Как равный участник похода я требую к себе уважения.
Павел старался держаться в рамках приличия и изображал из себя джентльмена, но я видел, как еле заметно дёрнулся мускул на его лице. Ещё бы, приди ко мне так залётный баронишка, я бы устроил ему конкретный разнос за неповиновение, но здесь был наблюдатель со стороны императорского двора. И что-то мне подсказывало — именно от него зависел исход нынешнего военного конфликта.
Черноморский герцог внезапно в рот воды набрал: не слышно и не видно нигде. Как так? В его вотчине намечается передел, грозящий в будущем проблемами. В случае победы влияние Остроградского многократно усилится. Тут бы выступить примиряющим звеном или карающей дланью, но никак не прятаться. Из-за чего напрашивался вывод: попросили не вмешиваться.