Она вперила в него свирепый взгляд.
— Приведи же ее сюда, я хочу видеть ее!
— Покорнейше прошу простить, но я почитаю за благо воздержаться, — отвечал он.
— Тогда, Юстиниан, я повелеваю тебе избавить себя и дворец от присутствия этой женщины!
Теперь настало время принять решение и, возможно, серьезное. К его удивлению, это решение уже сложилось само собой, ясное и определенное.
— Против этого, с твоего милостивого согласия, я должен возразить, — спокойно заявил он.
Возмущенный ропот среди дам стал громче. Сердито взглянув на них, Евфимия заставила их замолчать.
— А если я настаиваю? — осведомилась она.
— О великолепнейшая, я всегда старался следовать твоим желаниям во всем, о чем ты просила меня. Но эта женщина дорога мне. Я не хотел бы расстаться с ней.
— Ты отказываешься повиноваться моему повелению?
Впервые за все время на лбу у него запульсировала вена — верный признак нараставшего в нем гнева.
— Я ли первый держу во дворце любовницу? — спросил он.
Сорок пар глаз широко раскрылись, сорок пар ртов разинулись, а императрица откинулась на подушки своего кресла. Придворные дамы не хуже Евфимии расслышали в его словах намек на ее собственное унизительное положение. В нем были одновременно вызов и оскорбление.
Несколько мгновений императрица не могла выговорить ни слова, но когда слова пришли, в них звучали ярость и угроза:
— Это еще не конец разговора, Юстиниан! А пока можешь удалиться — немедля!
Низко поклонившись и покинув приемный покой императрицы, принц не стал сразу возвращаться в Гормизды. Он направился по галереям в канцелярии, располагавшиеся в соседнем дворце Дафны, поскольку в тот день его ждали трудные и неотложные дела.
Когда несколько часов спустя он наконец встретился с Феодорой, его лицо было мрачно.
Ее день прошел в волнениях, в озабоченности его судьбой, так же как и собственной, и теперь она пыталась прочесть что-нибудь на его лице, но тщетно.
Юстиниан не поцеловал ее, как обыкновенно делал, переступив порог. Отметив это про себя с замиранием сердца, она какое-то мгновение молча смотрела на него.
Наконец она проговорила:
— Я должна уйти?
— Нет! — воскликнул он с почти пугающим неистовством.
— Императрица приказала — и ты отказался?
— Именно так. Она распекала меня, как напроказившего мальчика, перед этими сохлыми старухами, которых она называет своим двором. Но я не поддался.
— Юстиниан…
— Постой. Это еще не все.
— Что же еще?
— Когда я уходил из канцелярии, мне доставили второе императорское послание. Прочти.
Она взяла тонкий пергамент с императорской печатью и прочитала:
«Юстиниану. Под угрозой кары повелевается тебе высочайшей властью твоего господина Юстина, императора ромеев, явиться вместе с женщиной по имени Феодора перед Его Высочайшим Императорским Величеством во дворец Сигма завтра в пять часов пополудни».
Послание было подписано с помощью известного трафарета со словом «LEGI», означающим «прочел и одобряю», которым император пользовался, чтобы поставить официальную подпись, поскольку не умел написать свое имя.
Феодора и Юстиниан обменялись взглядами, их глаза округлились.
— Ты будешь вынужден прогнать меня, — сказала она наконец дрогнувшим голосом.
— Не прогоню.
— Даже если император прикажет?
— Ни за что. — Губы и подбородок Юстиниана выразили крайнюю степень упрямства.
— Это может значить конец твоей власти, крушение всех твоих надежд, — воскликнула она.
— А хоть бы и так.
Она горестно воскликнула:
— Но, дорогой, я не стою империи!
В ответ он заключил ее в страстные объятия.
ГЛАВА 18
Когда Юстиниан покинул приемный покой, Евфимия тотчас отпустила фрейлин и евнухов. Она кипела от возмущения, которое он в ней вызвал, и поэтому вдвойне гневалась на ту, которую он отказался привести к ней или выгнать, как она велела. Эта женщина тем самым стала косвенной причиной ее унижения.
Прежде всего она укрепила себя беседой со своим духовником, отцом Поликратом; то был киликийский монах со строгим нравом, очень длинной бородою и весьма ортодоксальными взглядами. Проявив обычную свою расторопность, церковные иерархи одними из первых дознались об увлечении Юстиниана и произвели незамедлительное и тщательное расследование прошлого водворившейся в Гормиздах женщины. Она куртизанка — это было установлено моментально. Но это обстоятельство с точки зрения прелатов было несущественно в сравнении с тем, что Феодора была, весьма вероятно, связана с ненавистными монофизитами. Проникновение такой ереси во дворец их тревожило, хотя и не было доказано, и церковь приготовилась воспользоваться любой возможностью, чтобы избавить двор от столь пагубного влияния. '